Шел четвертый месяц моего возвращения к людям, когда я получил последний урок. Я вернулся к своей прежней работе в архиве вблизи Ратуши. Однажды, когда я закончил рабочий день и шел к метро, чья-то рука вцепилась в мой локоть.

— Пожалуйста, — услышал я чей-то мягкий голос. — Обождите минуту. Не бойтесь.

Я испуганно обернулся. В нашем городе незнакомые люди не заговаривали друг с другом.

Это был Невидимка. Я узнал его — тот самый худощавый парень, с которым я заговорил полгода назад на пустынной улице. Он был изможден: глаза дико сверкали, волосы тронула седина. Тогда его срок, очевидно, только начинался. Теперь подходил к концу.

Он вцепился в мою руку. Я вздрогнул. Здесь было многолюдно. Самая людная площадь в городе. Я вырвал руку и отвернулся от него.

— Нет… Не уходите! — кричал он. — Пожалейте меня. Вы были в моем положении.

Я заколебался. Потом вспомнил, как кричал ему, как молил не отталкивать меня. Я вспомнил весь ужас своего одиночества.

Я сделал еще один шаг.

— Трус! — заорал он. — Заговори со мной! Я молю тебя! Заговори со мной, трус!

Это было слишком. Я не выдержал. Непрошенные слезы брызнули из моих глаз, я повернулся и протянул к нему руки. Я обхватил его за тонкую талию. Мое прикосновение, казалось, наэлектризовало его. Секундой позже я обнял его — мне хотелось, чтобы он поделился со мной своим горем.

Роботы-шпики приблизились, окружили нас. Его отшвырнули в сторону, меня забрали. Я вновь попал под суд — теперь уже не за гордость, а за преступную доброту. Возможно, они найдут смягчающие обстоятельства и отпустят меня, возможно — нет.

Мне все равно. Но, если меня осудят в этот раз, я буду носить свое клеймо как знак высшей доблести.

С. Джейм

Вслед за сердцем

Едва я начал свое путешествие по западным штатам, как меня арестовали — обвинение в убийстве человека. Вскоре состоялся суд. Присяжные, позаседав, пришли к заключению: «ВИНОВЕН»…

То, что на этот раз я ни в чем не был виноват, для меня не играло роли. Ведь к смертному приговору я, по сути дела, подсознательно готовился всю жизнь.

Двенадцати лет меня упрятали в колонию для малолетних. На восемнадцатом году я попал уже в настоящую тюрьму. А потом из-за решеток почти не выходил: за угон автомобиля, за кражу, за подделку чека, за вооруженное ограбление… Из сорока восьми лет жизни я провел на свободе считанные месяцы.

«Если уж не смог прожить как следует, то хоть умереть надо с достоинством», — решил я. Поэтому, когда автоматическую кассацию отклонили, я сказал назначенному судом адвокату, что больше хлопотать не нужно.

Потянулось однообразное существование, обычное для обитателей камеры смертников: я ел, пил, читал, по утрам регулярно обрывал листки календаря, ожидая наступления «большого дня».

Вы ошибетесь, если подумаете, что мой тюремный надзиратель Раймонд был доволен арестантом, не надоедавшим ему ни хныканьем, ни жалобами, ни просьбами. Не знаю, почему мое поведение беспокоило, тревожило его.

— Знаете, как-то даже неестественно, когда человек в вашем положении так равнодушен, — сказал мне он.

— Откуда вы знаете, что естественно, а что неестественно, надзиратель? — ответил я. — О тюрьме вы читали только в книжках — ведь вас на эту должность назначили всего год назад. К тому же, каждый вечер вы уходите спать домой, к жене… Вам еще многое предстоит узнать!..

Он не рассердился, лишь задумчиво покачал головой. Я заметил, что у него очень усталый вид, синеватые круги под глазами.

Надзиратель был женат на молодой, стройной, грудастой женщине. В ее облике своеобразно сочетались сексуальность и невинность. Мы, заключенные, видели ее на концертах арестантской самодеятельности: она аккомпанировала певцам на аккордеоне. Когда она, покачивая бедрами, проходила на сцену между двумя шеренгами глазевших на нее мужчин, то улыбалась и кивала головой направо и налево. И не было в тюрьме человека, который не завидовал бы надзирателю…

В мою камеру, кроме Раймонда, раза два заходил священник. Но мне удалось спровадить его. Чудак пытался внушить мне, что нераскаявшиеся души попадают в ад. А я толковал ему про «реинкарнацию». Есть такая теория о переселении душ в тела других людей или животных. Я это вычитал в какой-то книжке. В конце концов я сказал:

— Встретимся у входа в лучший мир, штурман!

Он знал, что арестанты прозвали его «небесным штурманом», обиделся и больше не появлялся.

Так, что единственным моим посетителем остался надзиратель Раймонд.

Камера смертников довольно просторна. В ней умещались койка, маленький столик, две табуретки, полочка для книг и, конечно, стульчик.

Надзиратель обычно выжидал, пока уйдет коридорный, несколько минут стоял, переминаясь с ноги на ногу, и только потом садился на край табуретки. Я клал книгу на пол возле койки и оборачивался к нему.

Чем меньше времени оставалось до «большого дня», тем чаще он появлялся в моей камере. Выглядел он все хуже и хуже. Со стороны можно было подумать, что не мне, а ему предстояло, как говорится, «оседлать молнию».