Читаем Виденное наяву полностью

Конечно, и Оля, попавшая в дом с привидениями, и ребята, которые смотрят фильм, переживают момент настоящего, причем нарастающего страха. Однако вызвать это острое чувство необходимо, что бы по этому поводу ни говорили «охранители», потому что только такой эмоциональный взрыв и способен родить в ответ, с одной стороны, ужас за судьбу собаки, а с другой – подлинный гнев к тем мальчишкам, которые готовы пожертвовать живым существом буквально, как говорится, «в корыстных целях» – чтобы отдать долг. Ребята затаив дыхание следят за поведением Оли, которая уже и до этого успела расположить их к себе, не сочувствуя ей со стороны, из зрительного зала, а сопереживая ей с полной отдачей, «по-взаправдашнему». Они ощущают себя ее двойниками, ставят себя на ее место – иными словами, маленькие зрители, как и Оля, совершают огромные душевные усилия, мобилизуя при этом всю свою внутреннюю энергию, чтобы не спасовать. Эта высокая цена, которую они платят, включаясь в действие фильма, и делает экранный Олин опыт их личностным опытом… И я убежден, случись с ними нечто подобное, любой из них будет черпать силу духа в истории с Олей, прочно засевшей в его эмоциональной памяти, и понадеется выйти победителем, как и она, из почти безнадежной ситуации.

Мне рассказывали, что покойный академик П. Л. Капица будто бы по какому-то поводу сказал, что самые фундаментальные открытия в науке были сделаны великими умами человечества на легком для них пути. Может, на самом деле он этого и не говорил, но мысль сама по себе поразительна. И не только по удивительной парадоксальности, но и по окрыляющей перспективе.

Что же такое легкий путь?

Прежде всего, на мой взгляд, это не всегда изначально легкий путь, но путь, ставший легким. Как же может он стать легким для сценариста?

Пусть это не покажется странным, но я убежден, что сценарное дело по природе своей и по методологии ближе всего к творчеству драматических артистов, если они работают в рамках школы Станиславского. Я уверен, что знание Системы необычайно плодотворно для кинематографического писателя. Объясню почему. Прежде всего труд сценариста, так же как и труд актера, имеет вполне самостоятельную ценность, но вместе с тем является и частью коллективного труда. Во-вторых, сценаристу, как и актеру, случается работать по полученным заданиям, ощущая их при этом своими личными замыслами или, пользуясь нашей терминологией, превращая приказ извне в приказ самому себе. В-третьих, сценарист, как и актер, должен уметь направить поток своей фантазии по заданному руслу, создавая яркие и конкретные картины видений предлагаемых обстоятельств и в подробностях разрабатывая характеры персонажей и их взаимоотношения. Умение сочинить биографию своего героя, вообразив во всех мелочах его допьесную жизнь, представить себе его способы общения с людьми, понять природу его обаяния, если оно имеется, или, наоборот, выявить те свойства его личности, которые от него отталкивают людей, обнажить открытость его натуры или обнаружить ту личину, за которой он скрывает свои тайные помыслы и намерения, – одним словом, предельно прояснить для себя мир его души и научиться пластически выражать этот мир методом физических действий – все это в равной мере относится и к творчеству актера, и к творчеству сценариста. Разница здесь в одном: артист проделывает эту работу только применительно к своей роли, а сценарист должен ее проделать по отношению ко всем персонажам своего сценария. Станиславский учит, что прежде всего надо определить сверхзадачу произведения, потом – подчиненные ей задачи каждого эпизода, каждой сцены, каждого образа… Точно по этой схеме, по-моему, неукоснительно следует идти автору сценария, и тогда путь его станет легким.

«Трудное сделать легким, легкое – красивым, красивое – привычным, привычное – автоматичным». Эта фраза – завет учителя своим ученикам, написанная крупными буквами на большом щите, сопровождала все показы элементов Системы студией Станиславского.