Читаем Виденное наяву полностью

– Ой-ой-ой! Кто бы мог подумать! Он так неплохо выглядел последнее время… Да, Самуил Абрамович, да… Применительно к смерти мы все в одном положении, – заведующий паталого-анатомическим отделением печально вглядывался в лицо покойного. – Только одни скончались, а другие еще нет. Непреложный закон природы! – воскликнул он со вздохом. – Где его документы?

И все началось сначала.

Конечно-конечно, ему бы не знать Кауфмана, он с ним полжизни проработал, но инструкция есть инструкция. Это же служебное преступление. Нет-нет, это решительно невозможно…

Я зажал себе рот ладонью, чтобы не завыть в голос…

Конец этой истории у меня в тумане. Я хватал такси, гонял в районную поликлинику и милицию. Всюду что-то доказывал, а Самуил Абрамович лежал на каталке перед дверью морга…

Наконец я отвез каталку в приемный покой, но там уже произошла смена. Куртка моя висела на гвозде. Я подошел к ней и хотел было взять, как хорошо выспавшаяся санитарка остановила меня.

– Цыц!

– Это моя куртка.

– Я у вас ее не брала.

– Тут до вас товарищ был…

– Вот у товарища и получите.

– А когда он будет?

– Значит, что сегодня? Воскресенье?.. Так… Понедельник, вторник… В среду.

– Ясно, – сказал я, понимая, что спорить бесполезно.

– А потом еще кто-нибудь заявится, скажет моя…

– Все в порядке, все в порядке, – замахал я руками. – Успокойтесь…

– Его, видишь ли! – продолжала заводиться она. – Тут охотников набежит омет, только свистни… Куртка, видишь ли, его… Вынеси ее на Крестовский рынок…

Оценив свою полную несостоятельность, я, ни слова не говоря, повернулся и почему-то побрел к моргу. Так, видно, преступники возвращаются на место преступления.

Беспрепятственно прошел я в широкие двери, спустился по пандусу в подвал и пошел по коридору. Серый сумрак наполнял помещение. Солнца будто бы и не было… Бетонный гулкий пол, бетонные тупые стены, железные двери. Впечатление ада. Казалось, что должен еще раздаться откуда-то душераздирающий хохот… Но была тишина… А может быть, это скорее похоже на коридор того самого учреждения, кому подчиняется морг?

Куда же они дели Самуила Абрамовича? Я остановился у ближайшей двери и приоткрыл ее. Из узкого окошка сочился дохлый свет. Я пригляделся – никого нету. Пустые бетонные нары и подвальный холод. Ужас!.. Я приоткрыл другую дверь – ничего, третью – пусто. Но нет, в уголке нижней нары что-то маленькое виднеется, какая-то закорючка, светлее, чем бетон.

Я подошел, вглядываясь. Меня начало как-то трясти. То ли от холода, то ли еще от чего. Пройдя несколько шагов в сторону нар, я понял, что это крошечный человечек, трупик, величиной с мою ладонь, скрюченный, закоченелый, голый. Ох! У меня упало сердце… И стало ясно – вот она, смерть. Это она! Я ее вижу! Ни «уже», ни «еще», а вот она самая. Она только родилась, эта смерть, и еще не выросла до той, что ходит с косой. Но вырастет, можно не сомневаться. Ее повернутое ко мне личико с ужасной, вроде бы застылой улыбкой, оповещало меня об этом. Я попятился, вышел и прикрыл беззвучную дверь… С тех пор бессчетное число раз являлась она мне во сне. И всегда он один и тот же: сиреневый сумрак, тишина и тоненький частый стук, будто кто-то маленьким пальчиком стучит в дверь… И не показывается, а все стучит и стучит… И я твердо знаю, что это она напоминает о себе. Вот, мол, я тут, рядом…

Пожалуй, этот рассказ надо начать вот как.

До войны в подвале, что в кооперативном доме на Старо-Пименовском, был Клуб мастеров искусств. Потом он переехал на Пушечную и стал называться ЦДРИ… А тогда – Клуб мастеров искусств. Это было любимейшее место пребывания и выпивания великих театральных стариков. Господи, как их в то время было еще много!.. А в середине войны туда въехала Оперно-драматическая студия им. К. С. Станиславского, куда я поступил в 43-м, еще не доучившись в институте.

Директорствовал в Студии костистый армянин по имени Иосиф Артемьевич Рафаилов, живший как раз в том же дворе. Невдалеке от подъезда, ведущего в подвал, была врыта скамейка, на которой с раннего утра сидел директор, видел всех своих подопечных, спешащих на репетиции и занятия, орлиным взором окидывал входящих и, в ответ на их приветствия, неукоснительно поднимался со скамейки, с трудом, казалось, раздвигал губы в сухую улыбку и произносил скрипуче:

– Привэтствую вас-с.

Он со свистом втягивал воздух, словно на расстоянии проверяя, не пахнет ли от студийцев чем-либо зазорным.