Читаем Вячеслав Иванов полностью

Поначалу, признавался Вяч. Иванов, он воспринимал Скрябина исключительно как утонченного эстета и индивидуалиста. Но, узнав его ближе, убедился, что в нем живет жажда служения высшему, сверхличному началу, что он стремится воплотить в своей музыке идеал хорового и соборного действа, коренящийся в дионисийстве и по-новому осмысленный, очищенный от темных хаотических стихий и просветленный в христианстве. Создать эту заветную Мистерию Скрябину не удалось. Похоронен композитор был на кладбище Новодевичьего монастыря – в одном из самых любимых Вяч. Ивановым мест в Москве, освященном для него могилой Владимира Соловьева. Теперь поэт навещал здесь две могилы. Память об этом осталась в сонете «Новодевичий монастырь»:

Первую мировую войну русские поэты и мыслители восприняли по-разному. Федор Сологуб откликнулся на ее начало циклом патриотических стихотворений. Николай Гумилев, несмотря на состояние здоровья, добровольцем отправился на фронт в звании унтер-офицера лейб-гвардии Уланского полка. За храбрость, проявленную в боях, он был награжден двумя Георгиевскими крестами. Войну он воспринимал как христианский подвиг самоотречения, преодоления себя и собственных слабостей во Имя Божье и ради отечества.

О буднях войны, увиденных глазами участника и очевидца, Гумилев рассказал в своей прекрасной прозе «Записки кавалериста», главами выходившей в «Биржевых ведомостях».

Мандельштам поначалу видел в этой войне осуществление тютчевских чаяний, что все славянские ручьи сольются в едином море, в чем главная роль, несомненно, будет принадлежать России.

Но вскоре в его поэзии славянофильские мотивы сменились всечеловеческими. Он увидел, как во время тектонического разлома между двумя эпохами вырывается на волю «древний хаос», дремавший до поры в человеке под «златотканым покровом» цивилизации.

«Козлиный голос» и «косматые свирели» зазвучали в стихотворении «Зверинец» отнюдь не случайно. Мандельштам, конечно же, был хорошо знаком и с ницшевским «Рождением трагедии из духа музыки», и с «Эллинской религией страдающего бога» Вяч. Иванова. Свирели и «козлиная» символика («трагедия» в переводе с греческого и означает «песнь козлов») были непременными атрибутами Дионисовых мистерий. Подобный взрыв «дионисийства» Мандельштам увидел и в Первой мировой войне. Метафора вербализовалась, обрела буквальный смысл: геральдические звери с европейских гербов ожили и начали грызться между собой. В человеке пробудилось все самое темное, хаотическое, изнаночное. Отвергнув Евангелие, он жил теперь по Дарвину. Всей силой своего дара Мандельштам призывал человека победить зверя в самом себе.

Мировой войне, разделившей людей по национальному признаку, этой «борьбе видов» поэт противопоставлял мировую культуру, ее единый исток, а первобытному зверству – огонь и слово, те два начала, которые создали человека и выделили его из круга земнородных.

Ахматова прозревала в войне и страданиях народа глубинную связь с Голгофой – с крестными муками Спасителя: