Читаем Виа Долороза полностью

Но несмотря на внешнюю уверенность и спокойствие, Михайлов чувствовал, что все эти попытки оказать на него давление совсем неспроста. Сейчас он был похож на вожака, загнанного в угол своей же стаей. Стая готова взбунтоваться… Это он понял… Они ещё, конечно, трусят, стыдливо отводят глаза, но уже глухо рычат, обнажая в оскале хищные острые зубы. И только министр иностранных дел Эдуард Мжевадзе, – старый товарищ, остался на его стороне, – не предал, поддержал в трудную минуту. Мягко перекатывая во рту слова, словно это были не слова, а камешки, он сказал простые и очевидные вещи – все, что здесь сегодня было произнесено – это лишь озвученные мысли, о том, как хорошо было раньше и как плохо сейчас… Вдвойне плохо, что говорят это люди облеченные властью и занимающие высокие государственные посты, – как раз те, кто должен отвечать за состояние экономики и правопорядка. Таким образом, вольно или невольно они подталкивают страну к диктатуре… Но этот путь страна уже прошла и заплатила за него очень дорого! И поэтому достойной альтернативы демократии нет! Раз высказался народ за сохранение общего дома, то надо реализовывать этот принцип через подписание союзного договора… А если стране нужны дополнительные денежные средства на переходный период, то не надо бояться обращаться к мировому сообществу, – они готовы помочь, потому что им гораздо важнее видеть Союз демократическим государством, а не тоталитарным, ощетинившимся ядерными боеголовками.

Когда Мжевадзе закончил Михайлов благодарно посмотрел в его сторону. Приободрившись, он закончил совещание поручением правительству подготовить комплекс мер по стабилизации экономической обстановки в стране и дал задание представить подготовленный план мероприятий ему ровно через десять дней.

После окончания заседания Председатель КГБ Крюков подошел к министру внутренних дел Тугго.

– Что скажешь? – спросил он, собрав у рта сердитые складки.

– А что тут говорить? – ответил Тугго, шагая рядом с ним по длинному кремлевскому коридору. – Ты ж видишь… В стране нет президента! Михайлов выдохся… Куда ни кинь – везде разброд, коррупция и межнациональные конфликты, а он уже боится что-либо предпринять… Только все ещё верит, что социализм – это творчество масс… Вот они творят… Что хотят!

Крюков с каменным выражением лица рубанул в ответ:

– Так ведь уже почти всё оплевали, на чём выросло несколько поколений! Внуки! Да что там внуки… Дети уже не верят, что у их отцов было светлое детство, радостный труд, и счастливые песни! Ничего этого не было! Был только ГУЛАГ, массовые репрессии и расстрелы! А ты думаешь, эти зерна ненависти к собственному прошлому не аукнутся? Аукнутся! Ещё ой как аукнутся! Они ещё большой бедой взойдут – потом не расхлебаем! Еще Паскаль Блез сказал: "Справедливость, не поддержанная силой, – немощна"! И если не сможем взять ситуацию под контроль – потеряем страну!

Тугго тяжело вздохнул в ответ.

– Ну, не армию же пускать в ход? – спросил он, не поднимая глаз на пышущего гневом товарища.

– А государства без армии не бывает! – парировал Крюков и зыркнул на него так яростно и непримиримо, что Тугго втянул голову в плечи. Несколько секунд они шли молча, пока не свернули к широкой лестнице, застеленной широкой багровой дорожкой, а когда стали спускаться к выходу Тугго без всякого вступления произнес:

– Нет… Не сможем мы опираться только на штыки…

– А на что ещё опираться? – с гневным тенорком спросил Крюков. – На демократию? А где она, эта демократия? Нет её! Демократия – это всеобщая ответственность, опирающаяся на уважение законов, лидеры, конкурирующие в борьбе за правительство, а не разваливающие государство! Это прочные государственные институты, это господство права, наконец! А у нас что? У нас – гласность, граничащая с безответственностью, свобода, похожая на анархию! Вольница – по-русски! Э-эх! Гуляем!!!

Он в раздражении тряхнул своим редкими седыми волосиками на почти лысой крутой голове, и ускорил шаг. Туго, едва поспевая за ним, обронил:

– Вот почему это только мы с тобой понимаем, Виктор Александрович? А?

Выражение глаз у него стало грустным и даже каким-то безысходным, но Крюков, невысокий, неказистый Крюков, который был меньше Тугго почти на голову, продолжал сохранять на лице решимость. Глаза его грозно посверкивали из-под сурово сведенных бровей. Он по-попугаичьи вертанул головой и спросил строго:

– Одни? Почему одни? Не одни! Говорил я перед этим заседанием с Петровым, – он мне честно сказал, – сейчас в стране идет стагфляция! Инфляция, говорит, – это, когда цены растут… Застой производства – это стагнация… А, когда все вместе – это стагфляция! И если такой процесс не остановить – все… Гибель государства! Так что и он понимает… И Линаев понимает… Все всё понимают…

Быстрым, дерганым шагом он перебирал кремлевские ступеньки, а Туго, семенящий рядом, с сомнением протянул:

– Ну-у… Линаев ещё тот фрукт… Сидел, понимаешь, на заседании, – ни "бе", ни "ме", ни "кукареку"…