Читаем Виа Долороза полностью

Ляжет Бельцин-младший на лавку, заголит костистые ягодицы, палец промеж зубов закусит, чтоб не стонать, и примется отец охаживать родное чадо, входя в раж от его упрямого молчания. И только однажды, отходив сына таким образом, сказал ему словно извиняясь:

– Прости, сынка! Не по злобе я тебя уму-разуму учу… Не я, так другие тебя жизни научат! Да токмо их наука будет ещё злее, ещё беспощаднее… И за что, да почему никто объяснять не будет! Жизнь она такая – без зубов, да без кулаков нельзя! А на меня ты не сердись! Не сердись! – повторил он, упрямо не замечая, что у сына струйка крови сочится из прокушенного пальца. – Жалеть себя последнее дело, это удел нытиков и неудачников… Будь ты семи пядей во лбу – ничего в жизни не добьешься, коли через "не могу" переступать не научишься! Ежели трудно – ты зубы сожми и молчи, а от своего не отступай, только так можно чего-то в этой жизни добиться! Вот такая тебе, моя наука, сын!"

Сказал и вышел… И подишь ты! Вроде бы и наказали, и пребольно, а вроде бы как и похвалили? И черт его знает, то ли обижаться, то ли гордиться…

Вспомнилось все это – далекое, сейчас президенту России, всплыло в памяти… Как на фотографии явилось вдруг перед глазами отцовское лицо – строгое, в суровых складках – глядело пристально, будто спрашивая: "Что, сын… Неужто не выдюжишь, не вытянешь?"

Голос по селектору прервал размышления президента России.

– Владимир Николаевич, к вам Чугай просится… Пропускать?

Бельцин, стряхивая наваждение, щелчком нажал пластмассовую клавишу.

– Пропускайте!

В кабинет юрким угрем проскользнул Тимур Чугай. Полноватое лицо расплывается в почти гагаринской улыбке. Импозантен, как всегда. Костюм – как влитой, белоснежный воротничок охватывает французский шелковый галстук – синий, весь в модных коричневых завитушках. В руках – несколько листов.

– Не помешаю, Владимир Николаевич?

Бельцин сердито мотнул головой на стул.

– Не юродствуй, Тимур Борисович! Заходи – раз пропустили!

Чугай, поняв, что президент не в духе, поспешно убрал улыбку с лица. Подошел, уселся, выложив перед собой принесенные листы и спросил осторожно:

– Владимир Николаевич… Как Огарево прошло?

Бельцин состроил недовольную мину.

– Плохо! Пришлось пойти на большие уступки! (Он угрюмо нахохлился, косит недобро, исподлобья.) У нас теперь, Тимур Борисович будет сложная задача… Михайлов занимается пустопорожней болтовней! На него ориентироваться нечего… Надо начинать самим реформы двигать, без всякой там оглядки… Понимаешь?

На Чугая был брошен острый, пытливый взгляд. Чугай понятливо кивнул – полноватое лицо его зачерствело, посерьезнело, но в хитрых глазах сверкнула тонкая чертовщинка.

– Понимаю… Только, Владимир Николаевич, можно выскажу кое-какие свои соображения? Двигать-то с кем? С таджиками? С туркменами? Да они же ещё в мезозое живут…

Бельцин раздраженно махнул рукою.

– Перестань, Тимур Борисович! Это я все и без тебя знаю…

Но Чугай не смутился:

– Владимир Николаевич… Я боюсь показаться назойливым, но, на мой взгляд, сейчас существуют фантазии и реалии. Фантазии – это то, что мы продолжаем жить в Советском Союзе, а реалии – что республики уже давно решили быть самостоятельными. И тут уж ничего не поделаешь… Я тут с собой кое-что принес. Вот послушайте!

Он придвинул к себе выложенные перед и пояснил коротко:

– Это Солоницын пишет… Наш самый известный диссидент…

Затем, уткнувшись в бумаги, нашел требуемый абзац, принялся читать:

– "Советский Союз развалится все равно, и выбора тут по настоящему нет, и обсуждать тут нечего, успевай только поворачиваться побыстрей, чтобы этот процесс не превратился в неуправляемую лавину и не похоронил нас под своими обломками". И вот ещё… Далее… "Надо безотложно объявить, что три прибалтийских республики, три закавказских, четыре среднеазиатских, и Молдавия, которая больше к Румынии тянется – это не Россия вовсе! Поэтому ежели кто-то из этих республик заколеблется, мы сами со всей решительностью должны объявить об их отделении… Нечего тянуть взаимное обременение, оно давно уже назрело!"

Перестав читать, Чугай вскинул голову и посмотрел на Бельцина.

– Видите, Владимир Николаевич? Это пишет человек, живущий в Америке… Оттуда, оказывается, все гораздо лучше видно…

Заметив, что Бельцин все ещё продолжает угрюмо молчать, он торопливо, не останавливаясь (лицо вдруг стало похожим на хищную мордочку то ли лисы, то ли хорька) сказал: