Читаем Ветер над яром полностью

Трижды по смерти Сигурда ярла садились люди фиорда на берегу и пили пиво, поминая отца. На исходе же третьей ночи Хокон-скальд, прозванный Седым, запел сагу об ушедшем, рожденную в ларце песен его. Восславлял Хокон Сигурда Грозу Берегов, странника волн, ужас саксов и англов беду, сокрушителя зеленого Эйре. Блестели кёнинги в ночи, как сталь секир, взметнувшаяся к солнцу, как золотой узор палат Валгаллы, сияли они на радость Сигурду, и говорил отец тем, кто пировал с ним в обители Одина: “Слышите ли? Жива в Гьюки-фиорде память обо мне!” И, выслушав сагу о Грозе Берегов, разошлись люди фиорда, ибо теперь ушедший получил положенное и пришло время думать о живых. Тинг8 созывали назавтра старейшие и, собравшись, должны были решить люди фиорда: кого назвать ярлом-владетелем?

Утром, когда поднял Отец Асов свой щит, сделав серое зеленым, сошлись люди на лугу. Не малый тинг, круг старейших, но большой алль-тинг созывали мудрые и, ударяя в натянутую кожу быка, звали всех мужей Гьюки-фиорда, ведь всего раз за жизнь поколения собирается алль-тинг, где каждому дано право говорить, что думает, не страшась мести или злобы. Собрались мужи: молодые и старые, викинги и немногие бонды9, что жили поблизости и, в море не уходя, брали добычу со вспаханной земли. Сегодня и им позволялось говорить. Лишь женщин и детей не допускал обычай, только Ингрид явилась по праву жены и дочери ярлов, матери сыновей Сигурда, а также потому, что этого захотел Хальфдан Голая Грудь, молочный брат ее. Он привел свейку за руку, и среди мужей не нашлось желающего спорить.

Сказали старейшие: “Вот, покинул нас Сигурд Гроза Берегов, славный владетель. Скажет ли кто, что плохо было нам с ним?” И не нашлось таких. “Назовем же нового ярла, — сказали мудрые, — ведь трех сыновей оставил Сигурд, ярл же может быть один, иным — простыми викингами быть, с местом на руме и долей добычи по общему праву”. И сказал Хальфдан Голая Грудь, берсеркер: “Эльдъяур ярл!” Промолчали люди, ведь каждому ясно было, что, ярлом названный, станет глядеть сын свейки глазами матери и говорить ее языком. Тогда посмотрели люди фиорда на меня и впервые не видел я насмешки в глазах, но никто не назвал моего имени, потому что Хальфдан, подбоченясь, стоял в кругу и глядел по сторонам. И вновь сказал Голая Грудь: “Эльдъяур ярл!” Снова промолчали люди. В третий раз открыл рот берсеркер, чтобы по закону Одина утвердить владетеля, но помешал ему Хокон-скальд, подняв руку в знак желания говорить. Сказал Хокон: “Хорош Эльдъяур, не спорит никто. Но можем ли забыть: меч-Ворон у Хохи на ремне?” И растерялся берсеркер. Слово скальда — слово асов. Кто поднимет руку на певца? И безумцу такое не придет в голову, ибо убийце скальда закрыт путь в чертоги Валгаллы. А что страшнее для викинга?

И заговорили люди фиорда, когда умолк Хальфдан. День спорили они и разошлись, не сговорившись, и следующий день спорили, и вновь разошлись, на третье же утро решили: “Пусть в поход пойдут сыновья Сигурда. Первым — Эльдъяур, старший, вторым — Хохи, третьим же Локи пойдет. Чья добыча больше будет — тот ярл”. И было справедливо. Но сказал Локи, наученный матерью: “Эльдяур-брат, что мне с тобою делить? Ты ярл. Вместе пойдем. Мою добычу тебе отдам”. И смеялся Хальфдан Голая Грудь: ведь две ладьи больше одной и гребцов на них больше, за двоих привезет добычи сын Ингрид. Не нарушил Локи закон, и решение тинга подобное не возбраняло. Потому остался я ждать возвращения сыновей свейки, они же, снарядив две ладьи, ушли по пенной тропе на север, к Скаль-фиорду, владетель коего, по слухам, стал охоч до пива и не думал о незваных гостях.

И долго не возвращались братья. К исходу же первой луны пришел по суше на ногах, стертых до крови, один из ушедших с ними, Глум, и, дойдя до ворот, упал. Внесенный в палаты, долго пил пиво Глум, а выпив — спал. Когда же проснулся, рассказал, что не вернутся братья мои Эльдъяур и Локи, и те не вернутся, кто пошел с ними, ибо взяли их асы в чертог Валгаллы. Странное говорил Глум. Так говорил: “Плыли мы вдоль берега уже три дня, правя на Скаль-фиорд. К исходу же третьего что-то сверкнуло впереди. Дверь была перед нами, блестела она и сияла. Вокруг была ночь, за дверью же открытой — день. И близок был берег, на берегу, видел я, стояли ансы10 в странных одеждах, а дальше высился чертог. Город Валгаллы то был, и золотом сияли стены его. И сказал Эльдъяур: “Правь к берегу, кормчий”. Меня же взял страх, сердце заморозив, и прыгнул я в воду, когда приблизилась Эльдъяура ладья к кровавому порогу, за которым был день. Прыгнул в воду во тьме и поплыл к берегу, где чернела ночь. И видел я, как вошли ладьи в день и закрылась дверь, и тогда ночь окружила меня…”

Никто не усомнился в правде рассказа: ведь сознался Глум, что из страха покинул рум и весло, лгать же так на себя викинг не станет. Словно птица у разоренного гнезда, крикнула Ингрид, дослушав трусливого, и упала наземь без чувств. Хальфдан же берсеркер стоял в нерешительности, не ведая, чем помочь, ибо далеки боги, и не страшен асам благородный гнев.