Когда штандартенфюрер ушел, профессор приступил к анализу сводки Судя по всему, повторный эксперимент мог начаться в любой момент, и к этому следовало быть готовым. Что-то подсказывало, что ждать осталось недолго, а интуиция гения что-нибудь да значит! И действительно: сразу после полудня на столе мелодично заворковал телефон. Дежурный техник проинформировал о сигнале готовности номер один.

Спустя несколько минут Юрген Бухенвальд занял место у главного пульта. Сотрудники, прекратив разговоры, напряженно следили за показаниями датчиков, заставляя себя не отвлекаться, не смотреть на экран, по которому медленно ползла только что появившаяся в правом верхнем углу точка. Она продвигалась вниз, по диагонали. Профессор — казалось, он один здесь совершенно спокоен — сутулился на стуле, и лицо его было беззащитным и немного смешным. У дверей сипло дышал фон Роецки, спешно вызванный в аппаратную из директорского коттеджа. Он, видимо, бежал, а человеку с его привычками это довольно трудно.

— Профессор… это они? — скрипучий, неприятно-высокий голос.

— Полагаю, да.

— На этот раз… Вы гарантируете?

Бухенвальд досадливо дернул плечом. Бессмысленный разговор. Сейчас он не имеет права отвлекаться. И директор понял, замер у дверей, похожий на статую Одина, в прихожей главного корпуса. Проглотил слова.

— Начинайте отсчет!

— Три. Два. Один. Ноль! — эхом отозвались операторы..

Две белые линии скрестились на экране, поймав в перекрестье ярко-синюю точку. Худая рука легла на пульт и, секунду помедлив, рванула рубильник. “Вот так. Гордись мужем, Марта! Калле, сыночек, спи спокойно под проклятой Варшавой: ты погиб недаром. Твой отец встал в строй и сумеет отомстить за тебя, за тебя и тысячи других немецких мальчиков. Ну-ка, глядите, люди: вот она, история — перед вами. Кто сказал, что ее нельзя изменить? Можно! Если очень сильно любить и очень крепко тосковать…”

V

Высок был погребальный костер отца моего Сигурда ярла, Грозы Берегов. И любимая ладья его, “Змееглав”, повезла героя в дальний путь. Жарко пылали дрова, и в пламени извивались связанные рабы, служившие отцу при жизни вернее других. Достойные, они заслужили право сопровождать ярла, чтобы прислуживать ему и там, в высоком чертоге Валгаллы, где у стен, украшенных золотым узором, ждут викинга, ломясь от яств, длинные столы. Я, Хохи, валландская кровь, поднес факел к бревнам, обильно политым смолой и китовым салом, ибо это — право любимого сына. А в праве же моем никто усомниться не мог, ведь не другому из сыновей отдал меч-Ворон отец, готовясь уйти в чертоги героев И долго пылал костер. Когда же истлели последние головни, собрали мы втроем — я, Эльдъяур и Локи — пепел, отделив его от угольев, и бросили в море, чтобы слился благородный прах со слезой волны.

А люди фиорда, выбив днища бочек, пили пиво, черпая резными ковшами. И, мешая ветру рыдать, пели песни недавних дней, вспоминая по обычаю славу Сигурда ярла. Говорили иные: “Громом гнева был Сигурд для Эйре, зеленого острова. Я ходил с ним там и хороша была добыча”, прочие же подтверждали: “Хороша!”; вновь пили и вновь говорили, в утеху душе отца: “Мы ходили с ним на саксов, страшен был саксам Гроза Берегов!” И полыхали костры вокруг бочек, трещали поленья, прыгали искры — это душа Сигурда ярла пировала с людьми фиорда, радуясь хорошим словам.

Хокон же Седой, скальд, тихо сидел у огня, не теша себя ни пивом, ни сушеной рыбой. Лучшие слова ловил он и укладывал, шевеля губами, в ларец кёнингов6: нужно родиться новой саге, саге о Сигурде Грозе Берегов, и в этом долг побратима-песнопевца.

Рекой лилось пиво, падали с ног прислужники, тщась угодить пирующим, и не утихала жажда в утробах, ибо много пива нужно викингу, провожающему своего ярла. И сказал некто, чье лицо не заметил я в пляске искр: “Страхом сердец был Сигурд ярл для жителей Валланда. Ходил я с ним в те края и видел, как покорялись они ему!” И засмеялся сидевший рядом: “Хейя! Все видели: каждую ночь покорялся Валланд Сигурду ярлу!” И смеялись люди фиорда, глядя в мою сторону, ибо мне упреком было сказанное, я же молчал. Ведь тот, кто насмехался, был Хальфдан Голая Грудь, берсеркер7, свей родом, вместе с Ингрид пришедший в Гьюки-фиорд. У порога покоев Ингрид спал Хальфдан и сыновей ее он учил держать меч. Никому, кроме ярла, не уступал дорогу берсеркер, прочие же не становились на его пути, зная, как легко ярость затмевает разум Голой Груди и как коротка дорога в палаты Валгаллы тому, кто обратит на себя гнев безумца. Потому не услышал я злой шутки, но понял: не на моей стороне Хальфдан. И верно: сидевшие рядом отошли, сели у других костров, и один остался я. Только Бьярни, сын Хокона — скальда Седого остался со мною, но Бьярни был другом моим со дней короткого роста и вместе со мной разорял птичьи гнезда, когда еще малы для вражды были мы с сыновьями Ингрид. Да, лишь Бьярни не ушел от меня, но что за поддержка юный скальд, когда против Чужой Утробы сказано слово берсеркера?