Читаем Ветер над яром полностью

— Простите, — сказала Жаклин неожиданно ясным голосом. — Я вам, наверно, кажусь дурой. Просто… Когда я вспоминаю, мне трудно взять себя в руки. Простите. Я сейчас…

В молчании прошла еще минута. Жаклин открыла глаза, и это был другой взгляд — внимательный и чуть ироничный.

— Я скажу вам, когда Уолт переменился. У меня все ассоциируется с собственными переживаниями, а они вам не интересны. Не возражайте. Так вот… Несколько лет назад Уолт работал в какой-то фирме, проводил исследования, очень важные для будущего. Так он говорил. И у фирмы был этот знак. Сначала я получила по почте анкету с таким знаком. Ответила и отправила обратно. А потом пришел Уолт… Так мы познакомились. Листы с этим знаком он приносил еще много раз. Опросные листы, очень необычные вопросы. Мне было трудно, многое там касалось географии, физики, войны и мира, философии, я спрашивала, зачем мне это, а Уолт отвечал, что очень важно, чтобы такие листы заполнили добросовестно как можно больше людей самых различных профессий. Для чего важно? Для будущего, сказал он, а значит, и для нас двоих.

— Какие там были вопросы? — быстро спросил Портер.

— Не помню, честное слово, у меня отвратительная память на такие вещи.

— Но ведь Уолт говорил, что это важно, и вы не могли…

— Могла. Важность для меня ассоциировалась с нашим знаком, но он оказался несчастливым. Однажды вид у Льюина был такой, что я решила: все между нами. Уолт сказал, что любит меня по-прежнему, но это не имеет значения, потому что нужно все делать так, будто завтра конец света. А если нет, нужно все делать так, чтобы конец света был как можно скорее, потому что иначе будет гораздо хуже. Вы понимаете, что он хотел сказать? Я — не г. А Уолт усмехнулся и промолвил, что, к счастью, никто этого не понимает. Понять это так же следовало, как ответить на вопрос: для чего живет человечество. И я опять не поняла. Потом… Да, именно после того вечера Уолтера будто подменили. Точно. Именно тогда. Второго февраля третьего года.

— Вы прекрасно помните!

— Боже мой, в тот вечер мы впервые поссорились. Потом помирились, он приезжал ко мне опять, но все было уже иначе. Уолт смотрел на меня с жалостью. Раньше он так не смотрел: зачем было меня жалеть? Когда любишь, жалость не нужна, жалеть начинаешь, когда бросаешь…

— Погодите, Джекки, — Портер жестом остановил ее. — Давайте вернемся. Уолтер переменился, говорите вы. Были какие-то внешние события? Ну, кроме вашей ссоры, но ведь и она была следствием, а не причиной, верно? Скажем, ему угрожали? Или что-то еще?

Жаклин покачала головой.

— Ничего такого, о чем бы я знала. Ему не угрожали, это точно, этого он бы от меня не скрыл. Он решил так сам… После этого вечера он никогда не приносил бумаг с нашим знаком, и платье я спрятала, но все равно было поздно. А знак этот я потом видела еще один раз. В Дарлингтоне. Я приехала туда, потому что знала: Уолт там. Искала его и нашла. Я думала, что замешана женщина. Это первое, что приходит на ум, самое простое и глупое. Он пошел на Капитолий, я подошла к нему, у входа. Уолт был поражен. Он сказал: “Хочешь послушать, что от всего осталось?” Я ничего не поняла, но сказала “хочу”, и мы пошли на какое-то заседание. Там обсуждали фирму, у которой был наш знак. Сенатская подкомиссия обвинялась в том, что растратила на эту фирму много денег. А фирма растратила деньги на исследования, которые не стоят ни цента. Но я смотрела только на знак и думала, что Уолт специально привел меня, чтобы я убедилась: у нас все кончено, как с этой фирмой… Когда мы выходили, он сказал что-то вроде: “Они-то выпутаются, а вот все мы как?” Потом сказал, что нам нужно расстаться, со мной он становится слабым и ни на что не может решиться. А он должен. Стоял совершенно чужой мужчина и говорил: я должен. Мне стало страшно… Почему вы молчите?

— Джекки, — сказал Портер, — я еще не знаю, что буду делать, но обещаю вам две вещи. Во-первых, у меня в Нью-Скопе много знакомых, и я поговорю о работе для вас. Во-вторых, я разберусь с этой фирмой. Вы только вспомните ее название. И фамилии. На заседании называли чьи-то фамилии… Вспомните.

— Нет… У меня отвратительная память на фамилии. Честно. Другое дело — музыка, звуки. Вот только если… Если бы вы называли фамилии, я бы, может быть, вспомнила, были там такие или нет. Почему вы молчите?

— Джекки, — это бессмысленно. Неужели нет никакой зацепки?