За последние дни Кружкин и Сойер научились неплохо понимать друг друга, но на этот раз пришлось туговато. Посыпалась малознакомая и не вполне адекватно переводимая терминология, да еще с дерганиями Алекса, постоянно желающего быть уверенным, что коллега все понимает правильно. Суть же заключалась в том, что если внимательно подумать над переводом некоторых фраз Конуса, то можно предположить… В общем, “они” там исходят из понимания, что взаимопреобразования пространства и времени предполагают еще одну координату, некую “оптимальность событий”. То ли вообще, то ли в случае только становления ноосферы — пока нельзя понять. Так вот, межвременные контакты сильно на нее влияют. Это, так сказать, теория вообще, но то, что на Конусе об этом хорошо знают и руководствуются в практике, наводит на размышления. И вообще, если не слишком полагаться на машинный перевод, зная, что машина не может переводить иначе, как только опираясь на современную научную лексику на уропи. А если брать поглубже, учесть, что для них уропи — язык живой, модифицируемый, и многое наверняка понимается ими иначе… Короче, сотворил Алекс такую странную программку, чтобы не искала первые значения машина при переводе, а брала по вероятностному ряду модификаций… Это сложно, но здесь почти все уже было готово давно, еще год назад, только язык предполагался другой… И тогда получается по сообщениям Конуса, что там поражены таким глубоким обратным выбросом, что доселе наша эпоха оставалась вне допустимых для них девиаций. А связь со своим временем у них крайне неустойчивая. И что появление возле гравиантенны исключает случайность. И что установление необходимой для них конфигурации полей не гарантировано, но зависимо от текущего событийного ряда. И что личность играет особую роль… И вот теперь Алекс, пока что никому не сказав ни слова, хочет посоветоваться с Кружкиным: доложить ли эту свою догадку на большой конференции через полтора часа или проверить еще раз?

Даня потрогал лоб коллеги — вроде никакой температуры. Подумал, сплюнул и сказал решительно:

— Конечно, проверим. Только смотри, чтоб ты и я — и все, а то и так шумиха… А сейчас давай, отправляй своих и срочно подымайся в “конуру”. Спрашивать будем.

8

Изменения небольшие: теперь непроглядный сектор красуется на трех экранах (переориентированы другие вспомогательные платформы), на месте двух старых шкафов, где в незапамятные времена помещались резервные блоки, появилась новенькая машина незнакомой конструкции, и гравителекартинка перекочевала на экран ее дисплея. И естественно, толкались две дюжины незнакомцев, а среди них — белый знакомый халатик, будто вспененные каштановые волосы, насмешливые глаза и стройненькие ножки. Татка Чертопляс. И по ее манерам и виду ни за что нельзя заподозрить, что теперь она несет бремя самой известной из современниц, и сегодня полмира напрягается, учась выговорить непростые звуки ее фамилии. И какое ей дело, что вокруг — самый настоящий цвет мировой астрофизики, космонавтики и еще бог весть чего? И Даня тоже, ни на кого особого внимания не обратил, даже не поздоровался, а сразу бросился к ней:

— Таточка, ты на меня зуб заимела?

Татка махнула рукой и сказала великодушно:

— Ладно, живи, потом поговорим. Кофе будешь?

— Буду! — обрадовался Кружкин, ожил и направился к своему месту.

Но в его кресле сидел, слабо реагируя на происходящее, крупнейший из действующих астрофизиков, умница и признанный полемист, древний, но не дряхлый старец М.А.Коваль-Крюков. Тот самый легендарный ученый, по книгам и статьям которого в свое время Даня учился, совсем не предполагая возможности личной встречи. Как выглядит этот человек, знал по фильмам и передачам, и потому сразу узнал его. Узнал — и замер в шаге от кресла.

Это произошло мгновенно, но все так внимательно следили за Кружкиным, что сразу же оценили ситуацию. Тишина вдруг установилась такая, что машинный стрекот и шелест показались чуть ли не оглушительными.

И Коваль-Крюков прореагировал на тишину, как никогда не реагировал на шум. Поднял серебряную голову, огляделся и, осознав, в чем дело, вдруг легко и лукаво улыбнулся, встал и даже чуть повернул кресло, приглашая Даниила сесть.

Даня чуть помедлил, ощущая, как стало слегка пощипывать ушные раковины, увидел краем глаза, что рядом еще два свободных кресла, поблагодарил, уселся и попросил Татку дать ему записи Сойера.

Коваль-Крюков устроился чуть-чуть позади, и тишина растворилась в шелесте и гудении голосов, утонула в разноязыкой речи. Даня развернул записи и сосредоточился.

…Все ожидаемо, обычно, все — продолжение сдержанных, порою вроде бы слишком сдержанных ответов, которые удалось еще вечером получить с Конуса. Диалог в том же духе, что и вчера, когда им удалось осуществить единственно возможный в их положении вариант: ответить на частотно-модулируемый сигнал с Конуса.