Муравьев уехал в Москву, где его вскоре арестовали чекисты. Началось следствие, свидетельские показания давали Антонов-Овсеенко, Бош, Дзержинский, Троцкий и даже Ленин[1005]. Кажется, это единственный в истории России случай, когда действующий фактический глава государства давал показания следователю. Как отмечал товарищ Дзержинский, обвинения против Муравьева «сводились к тому, что худший враг не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Все это он проделывал от имени нашей советской власти, восстанавливая против нас все население. Грабеж и насилие – это была сознательная военная тактика, которая, давая нам мимолетный успех, несла в результате поражение и позор»[1006].

Однако до суда дело не дошло. Муравьева не только отпустили, но и повысили – назначили командующим Восточным фронтом, в то время самым важным для большевиков. Оборона Петрограда, взятие Киева, победа над румынами – это были слишком весомые аргументы в пользу Муравьева. И большевики предпочли закрыть глаза на его авантюризм и беспринципность. И напрасно. 6 июля в Москве начнется мятеж левых эсеров. Муравьев, узнав об этом, стал на сторону мятежников и сам себя назначил… «главкомом армии, действовавшей против Германии». Московские большевики, подавившие мятеж, уже и за достойного противника им не считались. Муравьев вновь бредил походом на Европу. Однако большевики во главе с Юозасом Варейкисом и Михаилом Бонч-Бруевичем сумели подтянуть верные части – латышских стрелков, чекистов, красноармейцев из отряда Александра Медведя – и попытались арестовать Муравьева. В плен большевикам он не сдался. Открыл огонь и погиб в перестрелке. В советских газетах написали, будто Муравьев застрелился.

Часть V. Каштаны цветут

Держава гетмана Скоропадского

Дорогие и любимые оккупанты

«Обыватель ждет немца как избавителя!»[1007] – записал Вернадский в своем дневнике 3 ноября 1917 года. Еще три с половиной года назад народ приветствовал войну с Германией. Теперь обыватели с надеждой покупали газеты у мальчишки-торговца, прислушивались к разговорам на базаре – вдруг появится долгожданная весть. Весть об оккупации. Немцев ждали в Петрограде, ждали в Киеве, ждали в Полтаве. Когда брат жены академика Вернадского Георгий Старицкий заметил в разговоре, что «уж лучше большевики, чем немцы», ему ответили: вы, должно быть, «один в Полтаве так думаете»[1008]. Вот придут немцы и наведут порядок. И немцы пришли.

Трудно поверить, но германское наступление было в значительной степени «военной импровизацией». Цели и задачи менялись и уточнялись по ходу действия. Официально немцы шли помогать новой «дружественной стране», откликнувшись на ее просьбу о помощи. Кайзер Вильгельм не тратил времени и сил на украинские дела, роль германского МИДа также была второстепенной. Решения принимал генерал-квартирмейстер германского генштаба Эрих Людендорф, и он же руководил германскими войсками на Западном фронте. Оккупация Украины была для него делом второстепенным.

На Киев (направление главного удара) наступали войска Александра фон Линзингена, «старого знакомого» русской армии. Позднее его сменит фельдмаршал фон Эйхгорн. 19 февраля немцы начали свой новый поход на Восток. 24 февраля они уже были в Житомире, а 2 марта вошли в оставленный большевиками Киев. Жители не заколачивали окна и двери досками, не прятались по домам. Напротив, «весь город высыпал на улицу». Владимир Мустафин вспоминал, что по Крещатику и Фундуклеевской было трудно пройти из-за густой толпы нарядно одетых людей. Киевляне собрались, как на большой праздник. Наконец послышались крики: «Идут! Идут! Немцы идут!» На Фундуклеевскую вступила кавалерийская колонна: «Стройными рядами справа по три на хорошо вычищенных, сытых, откормленных, с лоснящейся шерстью конях едут в глубоком молчании уланы, за ними колонны самокатчиков, а дальше бесконечные ряды пехоты в стальных шлемах, прерываемые грохочущими по мостовой батареями. Извиваясь, как удав, блестя металлическими шлемами, штыками течет могучий людской поток, грозно молчаливый»[1009].

Но генерала Мустафина мучили сомнения: как же так, нашим спасителем стал наш злейший враг?! Мы встречаем тех самых немцев, с которыми воевали почти четыре года, которых уже привыкли ненавидеть как жестоких, безжалостных и вероломных врагов. И эти враги стали нашими освободителями?

Недоумевал первое время и украинский полковник Всеволод Петров, увидев в штабном вагоне рядом с генералами Натиевым и Присовским трех германских офицеров.

«– А это что такое? С ними тоже будем биться или что?