Читаем Вешний снег полностью

— Верь мне, Наташа, если я не решаюсь покончить с собою, то только потому, что люблю тебя, и в этой любви сконцентрировались все мои радости… Всю жизнь преследовали меня неудачи, но я казался самому себе крепким и выносливым! Всю жизнь делал гадости и утешал себя, находя оправдание в чём-то, и всё моё поведение казалось мне безупречным… А тут вот случилось иначе. Встретился я с тобою — и надо бы начать новую жизнь, а струны-то во мне все ослабли, и душа измельчала… Помнишь, тот страшный-то случай!.. Ты, чистая и хорошая, указала мне на тот факт… Помнишь, дело Серебрякова… Я взял с него пять тысяч рублей и, зная, что он мерзавец и подлец, зная, что он во всём виноват, зная, что он обидел сирот Вязниковых, — я всё-таки обелил его… Я врал на суде, уверяя присяжных, что мой клиент чист и непорочен, и они, болваны, поверили мне и оправдали преступника… А ты, помнишь, тогда подошла ко мне, посмотрела на кучку кредиток, которые я принёс от Серебрякова, и ничего не сказала… только заплакала…

Он часто вспоминает эту сцену из их прошлого, и тогда он говорит тихим подавленным голосом, Наталья Ивановна с трудом сдерживает тяжёлые мучительные слёзы, а когда его голос дрогнет и оборвётся, — она припадёт к его груди и зарыдает.

Он нежным прикосновением рук поднимет её голову со своей груди, повернёт к себе её заплаканное лицо и примется её успокаивать, целуя её руки, лицо, волосы и шепча: «милая, дорогая… чистая!..»

После такой сцены они подолгу, обыкновенно, сидят молча, прижавшись друг к другу и тяжело дыша.

— Ты не суди меня, голубчик, и за то, что я потерял образ человеческий и пью… пью… целыми неделями… Но надо же чем-нибудь затуманить голову, надо же чем-нибудь заглушать совесть, а она проснулась во мне!.. Поздно проснулась, но всё-таки проснулась… Может быть, это состояние, действительно, временное, и я воспряну, обновлюсь и начну новую жизнь… Впрочем, нет! Не верь этому! Моя болезнь не временная, — я умру таким, с каким ты теперь мучаешься…

Последних слов Наталья Ивановна не могла слышать, и когда в отчаянии их произносил Борис Николаевич, — она закрывала ладонью его рот и с болью в душе шептала:

— Замолчи!.. Милый, дорогой! Не говори так! Не думай этого!..

И они снова долго сидели молча.

В окна их дачи уже не светило солнышко. Рано наступившие зимние сумерки густыми тенями окутали обстановку; за окнами в белых саванах снега стоят сосны и ели и, тихо покачивая верхушками, гудят и гудят…

* * *

Борис Николаевич и Наталья Ивановна впервые повстречались лет шесть тому назад, в провинции.

Он в это время занимался адвокатской практикой и не мог похвастаться обилием работы, несмотря на знакомства и связи с обывателями родного ему города. Немного замкнутый в себя, не словоохотливый и не пронырливый, Борис Николаевич не умел приобретать клиентов с той же быстротою, на которую были способны многие из его коллег. В местном окружном суде ему также почему-то не повезло, и только после десятилетней практики дела несколько улучшились.

Схоронив мать и выдав замуж сестру, зажил он одиноко и впервые почувствовал тяжесть одиночества, которое не всегда способны были сгладить условия провинциальной жизни.

Вся городская интеллигенция трудилась на разных поприщах, не замечая, как идут года, и как жизненные условия изменяют духовную жизнь каждого интеллигента, приближая его к идеалу обывателя.

За этой обывательщиной Борис Николаевич наблюдал зорко, боялся её, стараясь поддержать в себе иную закваску, с какой он вернулся в родной город из Петербурга, но пятнадцатилетний период оказался довольно вязкой трясиной, из которой не всякому суждено выбраться сохранившимся.

Незаметно забыл многое из прошлого и Борис Николаевич и, когда он повстречался с Натальей Ивановной, только тогда и оценил, в какой степени пыль и грязь обывательщины заглушали в нём ростки иных потребностей и запросов жизни; сообразно этому изменилась и его жизнь.

Наталья Ивановна, только что кончившая высшие курсы, приехала в провинцию с целью учительствовать. Тайным намерением её было ещё и желание познать провинцию, этого сфинкса, каким она представлялась молодой девушке, родившейся в Петербурге и выросшей в условиях столичной жизни.

Подчиняясь неодолимому тяготению к литературе, Наталья Ивановна, ещё будучи курсисткой, начала помещать в столичных газетах свои переводы, небольшие статейки и даже стихи, которые ей, впрочем, не удавались. Уезжая в провинцию, она утешала себя надеждою, что в условиях иной жизни почерпнётся новый материал, который она и намеревалась использовать в своих корреспонденциях и отчётах из провинциальной жизни.

Последнее ей вполне удалось, но как-то ненадолго: в гимназии, где она начала учительствовать, обрушился на неё ряд неожиданных бед, главным образом, благодаря несходству взглядов на обучение и воспитание девиц, которые были руководящими в деятельности молодой учительницы и которые признавались «несвоевременными и неприложимыми» со стороны гимназического начальства и большинства старых педагогов.