— Наверное, да. Я знал, что они поклялись пожениться, если когда-нибудь представится такая возможность.

— Эта перспектива радовала вас?

— Пожалуй, да.

— А ваших родителей?

— Я никогда не говорил об этом с отцом, но имел основания верить, что замужество бабки не вызовет у него неудовольствия. Вот мама, возможно…

Он не закончил фразу, и Мегрэ подстегнул его:

— Значит, ваша мать…

— Я не хотел бы говорить о ней плохо, но должен сознаться, что титулы и внешний блеск значат для нее больше, чем для остальных членов семьи.

Разумеется, ведь она родилась не принцессой, а всего лишь Ирен де Маршанжи.

— И что произошло во время вашей встречи на улице Сен-Доминик?

— Ничего особенного. И все же я подумал, что лучше поговорить с вами. С самого начала мне показалось, будто граф де Сент-Илер чем-то озабочен — и я внезапно понял, что он уже глубокий старик. До этого он всегда выглядел моложе своих лет. Чувствовалось, что он любит жизнь, знает все ее радости и ежеминутно наслаждается ею. Я всегда считал его человеком позапрошлого столетия, который как-то заблудился во времени. Вы понимаете, о чем я?

Мегрэ кивнул.

— Я не ожидал, что его так поразит смерть моего деда, который был на два года старше его, тем более что причиной смерти послужил несчастный случай, и дед скончался без мучений. Но в этот вторник Сент-Илер был сам не свой и избегал смотреть на меня, будто что-то скрывал. Я произнес какую-то фразу типа: «Через год вы женитесь наконец на моей бабушке…» Он отвернулся, но я был настойчив: «Разве это не волнует вас?» Вот бы припомнить в точности, что он сказал. Странно, что я не помню этих слов, хотя их смысл и то, что вставало за ними, так поразило меня. В общем, он ответил так: «Этого не допустят». И когда я взглянул ему в лицо, мне показалось, будто он чего-то боится. Видите, все очень туманно. Тогда я не придал разговору особого значения, подумал, что это — естественная реакция старика, узнавшего о смерти своего ровесника и подумавшего, что и его черед не за горами. Но когда я узнал, что его убили, эта сцена всплыла в моей памяти.

— Вы кому-нибудь говорили об этом?

— Нет.

— Даже бабушке?

— Не хотелось ее расстраивать. Теперь, задним числом, я уверен, что графу угрожали. Такой человек не мог предаваться пустым фантазиям. Несмотря на годы, он сохранил необыкновенную ясность рассудка, а его философия исключала любые необоснованные страхи.

— Если я правильно вас понял, вы думаете, что граф предвидел, как будут развиваться события.

— Да, да, он предвидел какое-то несчастье. Я решил сообщить вам об этом, потому что со вчерашнего дня наш разговор не дает мне покоя.

— Он говорил с вами о своих друзьях?

— Об умерших друзьях. Живых уже почти не осталось, но это не слишком огорчало его. «В конце концов, — говаривал он, — не так уж скверно оказаться тем, кто уходит последним. — И добавлял с грустью: — Ведь остается память, в которой все остальные продолжают жить».

— Он называл каких-нибудь врагов?

— Я уверен, что врагов у него никогда не было. Может быть, завистники в начале его карьеры, которая была стремительной и блестящей. Да и те уже давно на кладбище.

— Благодарю вас. Вы правильно сделали, что пришли.

— Вы узнали что-нибудь новое?

Мегрэ поколебался немного, но не стал ничего говорить о Жакетте, которая в этот момент беседовала в его кабинете с аббатом Барро.

В уголовной полиции кабинет комиссара частенько называли в шутку «исповедальней» — и вот теперь там впервые проходила настоящая исповедь.

— Нет, ничего определенного.

— Мне нужно вернуться на улицу Ульм.

Мегрэ проводил его до лестницы.

— Еще раз спасибо.

Он походил немного по широкому коридору, заложив руки за спину, попыхивая трубкой, и в конце концов зашел в кабинет инспекторов. Жанвье сидел там и, похоже, чего-то ждал.

— Аббат прибыл?

— Уже давно.

— И каков он из себя?

Жанвье ответил с довольно горькой иронией:

— Самый старый из всех!

Глава 8

— Позвони Люка.

— На улицу Сен-Доминик?

— Да. Я послал его сменить Лапуэнта.

Мегрэ начинал терять терпение. В соседнем кабинете продолжалась тихая беседа: даже если подойти к самой двери, можно было расслышать лишь невнятное бормотание, как возле настоящей исповедальни.

— Люка?.. У тебя все спокойно?.. Только журналисты звонят?.. По-прежнему отвечай им, что ничего нового нет… Что?.. Нет! Она не заговорила… Да, она у меня в кабинете, но не со мной и не с другим полицейским… со священником.

Через минуту позвонил судебный следователь, и Мегрэ повторил ему почти то же самое:

— Я не оказываю давление, будьте спокойны. Наоборот…

Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь в своей жизни обращался с кем-то так бережно, с таким терпением. Английская статья, которую прочел ему Пардон, то и дело приходила на ум и вызывала ироническую улыбку.

Автор статьи в «Ланцете» ошибся. В конечном итоге не учитель, не романист, даже не полицейский оказался в состоянии решить проблему Жакетты, а восьмидесятилетний аббат.

— Давно они там?

— Двадцать пять минут.