Читаем Верую… полностью

Кто-то, конечно, думает. Есть, надо полагать, и у нас настоящие, преданные вере пастыри и архиепископы, болеющие душой за церковь и паству. Есть ли сейчас — не поручусь. Но — были. Был преосвященный Лука, архиепископ Симферопольский и Крымский. О нем упоминалось выше. Вскоре после смерти преосвященного его сын, профессор М. В. Войно-Ясенецкий рассказывал мне, как трудно жилось последние годы его отцу, как много сил уходило у него на борьбу — с одной стороны с властями, поведшими в ту пору фронтальное наступление на церковь, а с другой — «с попами», с мздоимцами, стяжателями, пьяницами… Этот князь церкви, хирург и лауреат Сталинской премии — бился за каждый храм, за каждого пастыря и за душу каждого прихожанина своей епархии. Есть ли на нашей земле сейчас такие? Не знаю. Есть о. Димитрий Дудко. Но это простой приходский священник, гонимый не только светскими властями, но и своим церковным начальством. Есть другие молодые священники — православные протестанты. Наверно, их гораздо больше, чем я знаю. Но речь ведь не о них. Речь о том, что нет у нас ничего похожего на то, что есть, скажем, в той же Польше. Нет мощной церкви, и не делается попыток обрести эту мощь. В лучшем случае церковь обороняется, а не наступает.

60

И все-таки — уже в который раз на этих страницах я должен сказать: могущество церкви должно иметь пределы. Пожалуй, я обмолвился, когда сказал о наступательной мощи церкви. Церковь должна быть сильной лишь настолько, чтобы надежно охранять, оборонять свои права и права своих чад. Наступление пахнет теократией, а всякое теократическое государство нисколько не лучше любой другой деспотии.

Посмотрите, что делается в эти дни в Иране! Исламская революция, возглавляемая духовенством и совершаемая именем Бога, пожалуй, самая кровавая из революций нашего столетия. Буквально каждый день революционные трибуналы выносят смертные приговоры. Душится сепаратистское движение курдов, туркменов, других нацменьшинств. Кто-то на днях заявил, что суды, преследования, революционный террор рассчитаны не на месяц-два, а на целых два года! Пока что судят и казнят деятелей шахского режима, но не сомневайтесь, дойдет очередь и до левых инакомыслящих, до атеистов, а может быть, и иноверцев. Происходит то самое, о чем я говорил и чего опасался, когда речь шла о теократической «доктрине» Игоря Огурцова. Здесь, в Иране, следование этой изуверской доктрине доведено до крайности. Утешаешь себя мыслью, что все это происходит в стране магометанской, но, во-первых, какое же это утешение, а во-вторых, разве мало знает история примеров, когда и в христианских государствах под сенью креста пылали костры?..

И все-таки — утешение.

Потому что инквизиция — это все-таки чудовищное искажение христианства, забвение его первых заповедей. <…> Нам надо лишь очиститься, вернуться к истинному христианству или хотя бы стремиться к нему. А что такое «очищение» ислама, возвращение к его основным догматам и истокам, мы хорошо видим на примере сегодняшних иранских событий…

Но легко сказать — вернуться к истинному христианству! Ведь если говорить о нашем опыте, речь идет о стране, на 80 % дехристианизированной. При этом, как я уже говорил, большинство тех, кто считают себя православными христианами, не знают основ учения, к которому себя причисляют. А бывает и похуже… Сколько раз я встречал людей, называющих себя христианами, которые, однако, из всего Евангелия запоминали или прежде всего вспоминают — тот бич, каким изгонял Спаситель из храма торгующих. Для меня этот бич — проверка человека. Заговорил человек о биче — значит, души его еще не коснулся свет истинного христианства. В моем представлении эта история с изгнанием торгующих из сонмища — живая, трогательная черта человечности в образе Богочеловека. Как и некоторые другие подобные. С младенческих лет умиляет меня, хватает за душу видение молитвы в Гефсиманском саду… «Елои, елои, лама савахвани: еже есть сказаемо: Боже мой, Боже мой, почто мя оставил еси!»

Дух уныния, тоски, приступ отчаяния или вспышка гнева — такого очень немного в Евангелии, но всякий такой штришок — свидетельство неподдельности, невыдуманности всего того, о чем повествуют евангелисты.