Читаем Верую… полностью

Недели через две жена получила ценной бандеролью из Россоши старинную вязаную салфетку — работы молодой Наташи Хабаловой. Мы были тронуты, сердечно поблагодарили. Это кружевная салфетка, погрубевшая и посеревшая от времени и от частых стирок, где-то хранится у нас. Изредка она извлекается на свет божий, напоминая своим цветом, своей жесткостью, своей причудливостью и старомодностью — ту, которая от чистого сердца нам ее посылала.

49. ОБЕД У ДОНОНА

(Отрывок из ненаписанного романа)

…Работая на почте, да еще в том таинственном помещении, на дверях которого стояли строгие черные буквы: «Вход посторонним воспрещен», не представляло большого труда соединиться по телефону с Петроградом. Но, дозвонившись до командующего округом, пришлось бесконечно долго ждать, пока он сам подошел к аппарату и взял трубку:

— Да, я слушаю.

— Папа! Это — Тата.

— Слушаю тебя, дочка.

— Здравствуй!

— Здравствуй. Рад слышать твой голос. Как у тебя? Все в порядке?

— Папа, я соскучилась. Мы не увидимся?

— Ох, Таточка. Ты не представляешь… Я с утра до глубокой ночи не бываю дома.

Ей надо было сказать: «А я и не хочу к тебе домой». Но она сказала только:

— Может быть, где-нибудь?

У нее голос упал, а у него, как ей показалось, сразу повеселел.

— Где-нибудь? Гм… Пообедаем? Ты где? Откуда звонишь?

— Я — из Царского. Из конторы.

— К двум часам сумеешь?

— Куда?

— Ну, куда бы ты хотела?

— А мне все равно. Выбирай ты. Ты — кавалер.

— Мне ближе всего — к Донону.

— Хорошо.

— Так что — ровно в два часа жду. Не опаздывай.

Не переодевшись, не заезжая домой, она помчалась на вокзал, успела на павловский поезд, в Петрограде, не торгуясь, взяла первого попавшегося извозчика и подкатила к подъезду ресторана без двадцати минут два.

Некоторое время она прогуливалась у подъезда, день был морозный, под ногами поскрипывало. Тата быстро замерзла и решила ждать в помещении. Дорогу ей загородил бородатый, похожий на Александра III, швейцар:

— Простите, барышня, есть такое приказание: нельзя!

— Что нельзя?

— Сестрицам милосердным, если в форме, в рестораны ходить не разрешается.

Она улыбнулась, отошла. Такое с ней бывало уже не один раз. Опять стала бегать взад и вперед по тротуару, радуясь похрустыванью снега под ногами и предстоящему свиданию с отцом.

Он подкатил на своем «Альфонсе Тринадцатом» ровно в 14.00.

— Давно?

— Да нет. Только что.

Он поцеловал ей руку, она его — в щеку.

«Александр III», распахнув зеркальную дверь, вытаращил глаза, вытянулся во фрунт, вскинул руку к козырьку своей раззолоченной фуражки:

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

А когда генерал, отдав лакеям шинель, подошел, с гребешком к зеркалу, швейцар осторожно приблизился к Тате и хриплым шепотом сказал:

— Что ж вы, сударыня? Сказали бы… Некрасиво получилось. Уж простите меня.

— Ничего, голубчик, — сказала Тата с улыбкой.

В зале ослепительно сверкало в зеркалах электричество. Зеркала были повсюду, даже на потолке.

Тате лестно было идти под руку с моложавым отцом-генералом, да еще с таким генералом, она чувствовала на себе взгляды, видела себя со стороны.

А навстречу им, сияя сдержанной улыбкой и белоснежной твердой манишкой, быстро и вместе с тем чинно шел высокий, пожилой, по-актерски бритый метрдотель.

— Разрешите вас приветствовать, ваше превосходительство! Прошу вот сюда…

Он указал рукой на небольшую лоджию в дальнем углу зала.

Следом за ним, почтительно, как-то по-китайски, кланяясь, возникли два официанта-татарина. Один из них, как бы выполняя какой-то ритуал, передал метрдотелю толстую, в черном кожаном переплете карту кушаний, тот раскрыл ее и с поклоном положил на стол перед Татой.

— Нет, нет, папа, пожалуйста, ты сам, — сказала Тата, передвигая карточку отцу.

Тот вынул платок и протирал запотевшие стекла пенсне.

Бритоголовые официанты исчезли. Показывая, что ему хорошо известны склонности и привычки высокого гостя, метрдотель убрал со стола пепельницу.

— Пить будем кавказское? — сказал он с чуть заметной фамильярностью старого доброго слуги.

— Да. Мукузань. И рюмку водки. Только я попрошу быстро.

Заказав кушанья, Сергей Семенович достал и положил слева от себя часы.

— В моем распоряжении ровно сорок две минуты, — сказал он Тате.

— Боже мой! — ужаснулась она и посмотрела на отца жалостными глазами. — Папа, милый, но как же ты похудел!

— Похудеешь, матушка моя, — сказал он сердито и даже свирепо, проведя большим и указательным пальцами по щекам сверху вниз, как бы изобразив большой восклицательный знак, острие которого пришлось на кончик бородки.

— Очень много дел?

— Много??! — Он даже зафыркал. — Ты знаешь, что уже дней пять, если не всю неделю, я сплю — ну, три, четыре, самое большее пять часов в сутки.

— Такая напряженная обстановка?

Он показал два сжатых кулака:

— Вот!

— А мне казалось…

— Что тебе казалось?

— Я думала, что перед четырнадцатым, перед открытием Думы, действительно обстановка была накаленная. А сейчас как будто все тихо.

— Вот именно «как будто»! Тишина обманчивая. Вулкан может в любую минуту заговорить.