Читаем Вернуться и вернуть полностью

Ксаррон придирчиво расправляет складки на парадном одеянии ректора — чем-то среднем между мантией и камзолом. По крайней мере, для камзола этот предмет одежды чересчур длинен и просторен, а для мантии слишком куц. Зато цветовая гамма меня ничуть не удивляет: россыпь золотых узоров по черноте бархата — любимые вариации кузена. Правда, он обычно обходится одним лишь чёрным фоном, потому что медовое сияние его волос затмит собой любую вышивку самыми драгоценными нитями.

Я сижу на ступеньках лестницы, рассеянно следя за родственником, прихорашивающимся с целью украсить своей хитрой физиономией приём в королевском дворце. Приём, на котором Дэриен объявит о «неожиданном» исцелении.

— Всё ещё не решился? — Вопрос Ксо вырвал меня из тенёт грустных размышлений о смысле жизни. Точнее, о полной бессмысленности этого процесса.

— На что?

— Пойти во дворец.

— Я об этом не думал.

— А о чём думал, позволь узнать? — Последняя складочка заняла предписанное место, заставив кузена удовлетворённо улыбнуться.

— Сам догадайся.

Конечно, ответ не слишком вежливый. Скажем прямо, хамский ответ. Впрочем, Ксаррон не обиделся, всего лишь развернулся в мою сторону и скрестил руки на груди.

— Я бы с радостью избавил тебя от словесных извержений, милый кузен, однако есть обстоятельство, не позволяющее полностью отказаться от такого вида общения с тобой, как беседа. — Любезное, но несколько занудное пояснение.

— И что же это за обстоятельство?

— Пренеприятнейшее и преогорчительнейшее: по твоему лицу совершенно невозможно понять, какие мысли тебя занимают.

— Так-таки и невозможно? — предпринимаю попытку удивиться.

— Представь себе! Но это утверждение относится лишь к тем моментам времени, когда ты пребываешь в некоторой изоляции. Проще говоря, когда размышляешь о чём-то своём. В такой ситуации твоё лицо выглядит совершенно мёртвым.

— Мёртвым? — Невольно передёргиваю плечами от странного холодка, пробежавшего по спине.

— Ну безжизненным, что, впрочем, одно и то же, — небрежно исправляется кузен. — По крайней мере, твои глаза перестают вообще что-либо выражать.

— А сейчас? — пристально смотрю на Ксо.

— Сейчас ты думаешь примерно следующее: «И когда этот надоедливый коротышка уберётся восвояси и оставит меня наедине с винным погребом…» Верно?

— М-м-м-м… — Неловко признавать, но догадка кузена правильна. Абсолютно. И мне милостиво дозволяют:

— Можешь ничего не говорить, знаю, что угадал. А ещё знаю, что ни в какой погреб ты не пойдёшь и пить ничего не станешь. Хотя бы потому, что эти твои планы уже перестали быть тайной. Ты странное и противоречивое существо, Джерон. В нашем разговоре я могу предсказать каждую твою обиду или радость, но, когда ты остаёшься один и смотришь… и не в даль, и не внутрь себя, а куда-то в пустоту… я понимаю, что мне ничего не известно ни о тебе, ни о твоих мыслях.

— Это плохо или хорошо?

— Это то, что имеет место быть! — заканчивает Ксаррон. — И кажется, я нашёл ответ на эту загадку…

— Неужели? Расскажи, не терзай!

— А ты действительно хочешь услышать мои домыслы? — На меня направлен взгляд, который можно было бы назвать искушающим.

— Но всё равно ведь услышу, не так ли? Выкладывай!

— Ах, какие мы сегодня непримиримые и настойчи-вые! — Притворный вздох. — Так и быть, скажу. Когда я разговариваю с тобой, меня не покидает смутное ощущение, что я… смотрюсь в зеркало.

— Сравниваешь меня с кусочком стекла? — Даже не стараюсь обижаться. Нет причин.

— Какое примитивное мышление! Я имел в виду суть процесса, а не его материальное воплощение. Допустим, ты способен отражать эмоции собеседника на него самого… Никогда об этом не размышлял?

— Размышлял, — почёсываю шею. — Это очень… обидно.

— Обидно? — Брови кузена подпрыгивают вверх, собирая складочками кожу на лбу. — Ну и заявление!

— А разве нет? Тебе приятно было бы сознавать, что люди, общаясь с тобой, ТЕБЯ НЕ ВИДЯТ?

— Приятно, неприятно… — укоризненное ворчание. — Есть такое понятие, как польза. А то, что полезно, уже не подлежит рассмотрению с других точек зрения!

— И где же тут польза?

— Да любой шпион полжизни не пожалел бы, чтобы научиться тому, что ты делаешь в силу своей природы!

— Но я-то не шпион.

— Хочешь, могу поспособствовать? Замолвить словечко, так сказать.

— Перед кем? Перед самим собой?

— Ну зачем так всё ограничивать и упрощать… В подлунном мире много достойных персон, не пренебрегающих подобными талантами. И потом, есть ещё моя мать.

— Тётушка Тилли? — Я содрогнулся, и совершенно искренне, чем вызвал заливистый смех кузена.

— Ты так её боишься?

— Боюсь? Вовсе нет! Я… опасаюсь.

— А вот это правильно! — одобряет Ксо. — Я сам временами опасаюсь своей любимой матушки, хотя нам нечего делить и не о чем спорить… Итак, не пойдёшь?

— Куда?

— Во дворец.

— Нет. Не хочу составлять тебе свиту.