Читаем Верная Рука полностью

Как часто мои друзья, с которыми я попадал в разные переделки, а потом и читатели моих книг упрекают меня в том, что с дурными людьми, которые по отношению к нам не проявили ничего, кроме враждебности, и не сделали ничего, кроме вреда, когда они оказывались у нас в руках и мы могли им отомстить, я обходился слишком мягко и снисходительно! Я старался в каждом отдельном случае объективно взглянуть на эти упреки с той точки зрения, с какой они кажутся справедливыми, однако всегда приходил к выводу, что я поступал правильно, и придерживаюсь его по-прежнему. Между местью и наказанием есть большая разница. Мстительный человек ведет себя не только не благородно, но в полном смысле слова дурно; он выступает якобы от имени правосудия, не обладая никаким правом на это, и, позволяя разыграться своим страстям и эгоизму, доказывает лишь то, насколько его слабость достойна презрения. Совсем по-другому обстоит дело с наказанием. Оно есть естественное как и неотвратимое последствие всякого действия, осуждаемого законами и совестью. Тот, кто осуществляет наказание, однако, ни в коем случае не должен думать, что он призван быть судьей. Бывает, что наказание становится в такой степени недозволенным, в какой был им наказуемый проступок, иногда оно может стать актом мести, причем несправедливой. Существует ли вообще настолько безупречный, нравственно чистый человек, который может взять на себя роль судьи, не будучи призванным к этому государственной властью, и судить поступки и действия своих близких?

Кроме того, всегда следует остерегаться считать того, кто совершил ошибку, грех, преступление, единственным виновником происшедшего. Прежде надо исследовать всю предысторию каждого такого дела! Только ли физические и душевные пороки являются врожденными? А не могут ли быть врожденными также и нравственные недостатки? Тогда ведь следует выяснить, каким образом воспитывался преступник! Я имею в виду воспитание в широком смысле слова, а не только влияние родителей, учителей и родственников. На жизненном пути человека встречаются тысячи и тысячи явлений и людей, которые оказывают на него влияние сильнее и глубже, чем те, кого все считают его воспитателями. Какое огромное множество грехов на совести той миллионоголовой гидры, которую мы называем обществом! И именно это общество с истинным наслаждением устраивает суд, если вдруг оказывается, что одного из его членов поразила тяжелая внутренняя болезнь, от которой страдает само это общество! С каким благочестивым выражением лица, потупя глаза, с каким непроницаемым презрением, с каким страхом перед вынужденным общением отшатывается большинство людей от несчастного, на беду которого симптомы этой тяжелой болезни проявились именно в нем!

Если об отношениях в «цивилизованном» обществе я говорю так резко, то относительно так называемых полу— и совершенно диких народов я сужу в любом случае значительно менее строго. Дикий или одичавший человек, который никогда не имел нравственных критериев для оценки собственных действий или потерял их, несет, конечно, гораздо меньшую ответственность за свои проступки, нежели тот, кто мог опереться на нравственные принципы, лежащие в основании нашей прославленной культуры, однако оступился и пал. Какой-нибудь затравленный белыми индеец, который, защищаясь, берется за оружие, заслуживает сострадания, а не хлыста. Человека, из-за какого-нибудь проступка навсегда выброшенного из very morel and virtuous society 124, принимали только на Диком Западе, там он опускался все ниже, теряя всякую опору в жизни, хотя он и подчинялся суровым, кровавым законам прерии. Тем не менее, по моему мнению, он нуждается в снисхождении и прощении. Виннету, неизменно благородный и великодушный, тоже никогда не отказывал в милосердии такому отверженному, если я его просил об этом. Случалось даже, что он поступал так по собственной инициативе, не дожидаясь моих просьб.

Проявленная в таких случаях гуманность иногда впоследствии вредила нам; это я готов признать; однако преимуществ, которых мы благодаря своим принципам достигли, было значительно больше. Будь у нас больше последователей, мы бы достигли больших успехов. Тот, кто хотел присоединиться к нам, должен был отказаться от грубости и жестокости. И в результате он становился, сам того не осознавая и, возможно, не желая, причем не на словах, а на деле, проповедником и распространителем принципов гуманности, которую, так сказать, впервые вкусил у нас.