Читаем Вера Хоружая полностью

— Дайте им сдачи, товарищи, мы вас поддержим!

Толпа грозно надвигалась на полицейских.

Могучие мозолистые кулаки поднялись над головами. Вот группа рабочих надвинулась на полицейских.

— Скорее, скорее! — охрипшим от страха голосом кричал офицер.

Поспешно затолкав узников в тюремные машины, полицейские еле вырвались из окружавшей их толпы.

Намечая политическую демонстрацию, партийный комитет не знал, что она получит поддержку трудящихся Бреста. Вера торжествовала. Их работа не пропала даром. Семена правды, которые и она сеяла среди тружеников Бреста, уже дают дружные всходы. Поэтому синяки и ссадины, полученные от полицейских во время потасовки, болели не так уж сильно. Что значит физическая боль, если на душе такое ликование: ее родной коллектив решительно заявил о своей силе, о своем влиянии на широкие массы трудящихся, о неразрывных связях с народом. И враги ощутили это!

Из Бреста ее отправили обратно в белостокскую тюрьму.

Однажды, как обычно, в камере начались занятия. Вдруг послышался шум. Бросились к окну. По тюремному двору вели пятерых девушек. Вернее, их не вели, а тащили. Лиц не различишь, так они были изуродованы. Палачи поработали усердно.

Увидев эту страшную картину, Вера возмущенно крикнула:

— Товарищи, надо протестовать!

Политические заключенные начали шуметь, бить в стены, колотить ногами по полу. Их поддержали в других камерах. Тюрьма гудела, гремела, клокотала. Тюремщики врывались в камеры, затыкали заключенным рты, наиболее активных сажали в карцер.

После короткого, но мощного протеста политические заключенные объявили голодовку.

Администрации тюрьмы был предъявлен ряд требований по улучшению положения заключенных.

Занятия прекратились, старались меньше двигаться, чтобы не расходовать остатки сил. Вера тихо рассказывала подругам о Минске, о молодежных вечерах и карнавалах на улицах белорусской столицы, о боях с белобандитами в Полесье, о людях, ходивших в школы по ликвидации неграмотности в Бобруйском уезде. Ей было о чем рассказать товарищам, которые только мечтать могли о жизни без помещиков и капиталистов.

Когда кончилась голодовка, снова взялись за учебу. На небольшом листе бумаги Вера по памяти нарисовала карту Европы, и начались занятия по географии.

Дефензива тем временем организовала новый процесс — по делу ста тридцати трех политических заключенных. Это был процесс над руководящим ядром Коммунистической партии Западной Белоруссии — Э. Пилипенко, К. Басинским, Н. Орехво, Л. Ковенской, Р. Вольф, В. Хоружей и другими активными деятелями партии. Некоторых судили заочно.

«…У меня скоро суд, — писала Вера матери. — Ждем его с нетерпением. Получили уже обвинительные акты. Живем теперь, как в лихорадке, забросили все занятия, думаем, мечтаем, строим планы для тех, кто, вероятно, пойдет на свободу, уже начинаем прощаться. Грустно и весело, очень оживленно…

Так странно мне вам обо всем этом писать. Поймете ли вы меня, нас теперь? По-моему, свободные люди вообще не могут нас понять. А все-таки мне хочется вам об этом рассказать…»[11]

Как утешали эти редкие письма на волю и с воли! Иногда разрешалось писать открыто, через тюремную цензуру. Тогда приходилось прибегать к эзоповскому языку, ссылаясь на события, факты, обстоятельства, известные только ей, Вере, и тому, кому она писала. Надо было иметь изворотливый ум, чтобы умело обходить рогатки цензуры.

По различным нелегальным каналам шла переписка с друзьями, близкими и деловая связь с партийной организацией. Тут уже можно было открыто написать все, что думаешь и переживаешь.

Вера использовала любую возможность переслать хотя бы записочку на волю. Ведь у нее там столько родных, друзей, хороших знакомых, которые нетерпеливо ждали каждой весточки от нее. Она писала сестре:

«Скоро у меня второй суд. Это будет очень большой, интересный процесс. Представь себе огромную массу народа на скамье подсудимых. Почти все — мои близкие друзья, товарищи, с которыми вместе работали на свободе, переживали победы и поражения. Многих из них я не видела два года, некоторых узнала, когда уже сидели по тюрьмам. И вот теперь мы все встретимся, будем говорить…

Суд наш, вероятно, продолжится целый месяц. Это значит целый месяц два раза в день проходить по городу, видеть свободных людей, целый месяц быть вместе с дорогими, любимыми товарищами.

Можешь ли ты понять все это? Мой первый суд, о котором ты уже знаешь, был по сравнению с этим совсем маленьким и продолжался только восемь дней. Так пойми же мое состояние, пойми, с каким нетерпением я жду этого суда. Тем более, что со дня ареста прошло уже более двух лет, и суд, верно, освободит хоть нескольких парней и девушек, с которыми вместе сидим, сжились, срослись. Меня, конечно, свобода не ждет, но тем лучше я понимаю моих любимиц, которые, наверное, пойдут уже на свободу. Как сказать тебе все это так, чтобы ты меня поняла, почувствовала все это?