Известное разнообразие в обстановку дворца вносила еще столовая с египетскими, правда сильно поновленными, росписями, китайскими вазами на горках, севрским, мейсенским, императорским, нимфенбургским, гарднеровским фарфором в невысоких шкафах и четырьмя, почему-то называемыми “масонскими”, люстрами павловского времени в виде железных черненых обручей на цепях с парящими над ними золочеными орлами. Рядом сохранилась небольшая буфетная — комната, где на стене осталась нетронутой фреска-пейзаж в обрамлении египетских колонн. Овальный зал, выступающий световым полукругом, не требует мебели; его убранство составляют полуколонны, арки хор, ампирные палево-золотистые росписи, зеркала двух каминов и, главное, громадная левкасовая люстра “под бронзу”, один из самых сложных и значительных образчиков такого рода среди осветительных приборов начала XIX века. Из зала выход в вестибюль, нарядно, с большим вкусом отделанный искусственным мрамором. С двух сторон внутренние лестницы, охватывающие подобие беседок, вернее расписанные под трельяж ниши с помещенными в них статуями амуров, приводят во второй этаж. Здесь находятся “жилые” помещения. Но это уже иная эпоха — середина XIX столетия. Мебель ореховая, гнутая — “Гамбса” кресла, канапе и диваны, обитые кретонами и пестрыми ситцами, составляют здесь обстановку. Самая большая комната — гостиная; тут стоит мебель красного дерева, старинный flugel и висят по стенам картины. Точно эта комната из другой, совсем не дворцовой, а среднедворянской усадьбы... За пятнадцать лет Архангельское искалечено. Сгорели оранжерейные флигеля. Увезены в Румянцевскую библиотеку лучшие книги, Альды и Эльзевиры[37], из усадебного книгохранилища. Проволокой перерезан парк, поломаны многие статуи и повержены вазы. Пока еще существует музей. Надолго ли?

За день нагреты солнцем мраморные скамейки на террасе перед фонтаном. В сизом мареве — даль за Москвой-рекой, теперь далеко отступившей от усадьбы. И кажется на мгновение, что это не Москва, а Крым. Архангельское — Кореиз. Два юсуповских имения, два художественных полюса вкуса и безвкусия. Вспоминаются — золоченые венские стулья в жилом флигеле Юсуповых в Архангельском и великолепные севрские бисквитные сфинксы с портретными головами из Кореиза. По прихоти владельцев переменились они местами, являясь и здесь и там очевидным диссонансом.

И все же в Архангельском как-то можно не видеть назойливых новшеств — ни зеленой безвкусной статуи молодого Юсупова, погибшего на дуэли, ни мавзолея в виде какой-то игрушечной архитектурной пародии на Казанский собор, особенно режущей глаз около старинной, типичной церкви XVII века.

Террасы. Итальянский сад. За ними, через дорогу на Ильинское — лес с разделанными в нем просеками. Верно, здесь ездили в экипажах. Цепь прудов с ранее бывшими на них лебедями. Где-то тут дорога, соединявшая в старину Архангельское с Никольским-Урюпиным, дорога, приводившая к очаровательному, теперь доживающему свои последние дни "Трианону".

Нарочито руинированная арка при въезде в Архангельское со стороны хозяйственного двора представляется, увы, и здесь символом недалекого будущего. Она идейно перекликается с панно Гюбера Робера, с мотивами этого художника времен Французской революции, нашедшего элегическую красоту в непонятых и искалеченных памятниках старинного искусства...

III 

Покровское-Стрешнево

Текст на отдельных непронумерованных листах (очерк помещен в главу III редакцией).

Проект главного дома в усадьбе Глебовых-Стрешневых Покровское-Стрешнево Московского уезда. Чертеж 1748 г.

"Surtout soyet discret"* (* Будь особенно скромным (франц.).) — так говорит, прижав палец к пухлым губам, молодая девушка, провожая своего возлюбленного на очаровательной французской гравюре XVIII века. Шаловливый Амур на очаровательной скульптуре Фальконета повторяет этот жест, взывая к скромности влюбленных. О старом и вечно новом чувстве вещает, молчаливо улыбаясь, вечно юный бог перед старинным домом в Покровском-Стрешневе, осененный ветвями старинных лип[38].