Читаем Вендиго полностью

– Я видел, как одиночество озлобило моего отца. Как он замкнулся в своей старой ненависти, а тем временем наш замок в Бретани медленно разрушался.

Он положил птицу, которую ощипывал, на бедра и вздохнул. Почему он сказал об этом? Он поклялся не вспоминать о Бретани. В отдельные дни, особенно в некоторые вечера, ему удавалось стереть из памяти почти все воспоминания о Париже и Порт-Ройале, включая вечеринки и алкоголь… Но почему сейчас они вернулись, образ отца в оружейной комнате семейного замка, под высоким потолком из почерневшего дуба?.. В тот момент, когда он отрекался от своего сына, он выглядел таким же мрачным и иссохшим, как вековые балки, холодным и бесчеловечным, как полутораручные мечи далеких предков. А еще были священники… Церковь ничем не помогла. Жюстиньен сжал пальцы на полуощипанном тетереве. Впился ногтями в мягкую, холодную кожу. Он был готов убить ради выпивки. Отрезал бы себе руку ради алкоголя.

– Мой нож, – попросила Мари спокойным голосом.

Жюстиньен опять вздрогнул:

– Зачем?

– Выпотрошить дичь.

– Да, конечно, – пробормотал он и протянул ей клинок.

Путешественница вспорола брюхо первой птицы, голыми руками вынула кишки и бросила их на утоптанный снег у своих ног. Она машинально слизнула кровь с пальцев. Эта картина не оттолкнула молодого дворянина, напротив, заворожила. Его привлекали опасности и стычки, из-за которых он потерял свою репутацию, игровые столы, за которыми растратил свое состояние. Вероятно, именно по этой причине, из-за того, что ему нравилось играть с опасностью, отличной от голода, холода и океана, он спросил:

– Путешественница, ты христианка?

Мари весело улыбнулась:

– А что? Боишься, что я доверюсь пастору?

Жюстиньен по привычке откинул назад длинную прядь волос.

– Нет, я… Я больше не хочу сегодня вечером говорить о смерти.

– А религия – это всё, о чем ты думал?

– Да, и еще философия. И политика. Сегодня вечером политика напомнила бы мне о Жандроне, – добавил он с надутым лицом. Потом положил на колени птицу, голова которой тут же свесилась набок, и продолжил, глядя на пламя: – Там, откуда я родом, философы уверяют, что местные исконные народы имеют религию, подобную религии наших древних предков, с великим богом, подобным древнему Юпитеру, и духами источников, равнин и лесов. Один из моих… из моих друзей, скажем так, утверждал, что у истоков цивилизаций лежит один-единственный великий миф, обширное предание…

Мари протянула руку, чтобы раздуть пламя, и ответила:

– Моему отцу не удалось сделать меня христианкой. К его чести, он особо и не пытался. Что же касается моей матери… Я ее слишком мало знала, чтобы она меня научила чему-нибудь серьезному.

Пламя вспыхнуло с новой силой. Несколько искр вылетело из костра, как бы подтверждая ее слова.

– Я верю в то, что пережила сама – в снег, в бури, в долгие ночи… Я верю в путь звезд и в жестокость людей. И я верю в одиночество, голод и усталость, которые порой превращают людей в монстров. Которые пожирают нас и в то же время побуждают удовлетворять наши собственные ненасытные инстинкты. Я не знаю, существует ли единый бог, великий дух или изначальное предание. Но я уверена, что мы носим в себе злейших врагов.

Жюстиньен снова подумал о своем отце и его впалых щеках, о его жажде господства, произвола и власти. Ему хотелось расспросить Мари о ее матери и о том, почему она мало ее знала. Но Пенни и Габриэль уже возвращались с охапками веток. Луна виднелась над деревьями в размытом ореоле за ветвями, напоминая скорее призрак, чем светило. Пенни напевала – наверняка религиозную песню, учитывая ее воспитание.

– Нам лучше это мясо сварить, – заявила путешественница, завершая тем самым разговор.

Жюстиньен был полностью сосредоточен на приготовлении ужина. Аромат мяса затмил его воспоминания. В ту ночь он видел сны.

Ему снились просторы девственного снега под почти таким же белым небом. Он лежал на земле. Влажный холод проникал через одежду. Струйка крови текла из губ. Тягучая капля упала на снег, прежде чем он успел ее остановить. Она расплылась множеством красноватых ответвлений, создавая под его телом огромный ковер. Ему хотелось встать, отойти назад. Сильная боль в животе приковала его к месту. Он кричал. Его внутренности и кожа были разорваны, и в брызгах крови он увидел дерево, одну из тех бело-серых берез острова, растущую из его кишок и расправляющую пурпурные ветви, словно лишенные перьев крылья. Он не мог оторвать глаз от этого зрелища, его охватил болезненный восторг, соперничающий с ужасом. Вскоре с ветвей полилась кровь, сильный, теплый дождь, заливший молодого человека и обагривший чистую белизну равнины до самого горизонта. Жюстиньен фыркнул, стряхивая капли. Кровь затмила ему взор, но не настолько, чтобы он не заметил перемены в дереве. Перед ним двигалась и искажалась кора, принимая форму лица. Появлялись черты, которые он должен был помнить, но сколь бы отчаянно ни рылся в памяти, не находил их… Лицо на стволе приоткрыло губы и стало взывать о помощи тем голосом, что Жюстиньен уже слышал на пляже, голосом, который не принадлежал ему.