Читаем Венчание со страхом полностью

— Но их же сейчас нет. Кто, например, сегодня бедных голодных мартышек кормить будет?

— Утром Званцев кормил, а вечером, если он припоздает вернуться, — Женя.

— А вы?

— А я нет. Ольгин считает, что женщине там сейчас делать нечего.

— Где? — не понял Колосов.

— Возле клеток с шимпанзе, — она усмехнулась. — Ведь вы про них все меня расспрашиваете.

— А что тут удивительного? Да я живую обезьяну, может, впервые в жизни вблизи увидел! Такие мордашки! Как они у вас тут не померзнут только. Климат-то далеко не африканский. Они и зимой тут обитают?

— Нет, зимой их перевозят в институт. Обезьяны живут здесь только до октября. Здесь есть теплые вольеры. Ничего, обходятся. И преотлично себя чувствуют. Даже простуды редки.

— А привозят их когда?

— Весной.

— Точнее?

— В начале апреля.

— В начале апреля… Ну, бог с ними, с мартышками, со змеями… Я вот что хотел у вас спросить. В прошлый раз вы так расстроены были — не смог я. Насчет Калязиной мои вопросы будут. В то утро вы ведь с ней о чем-то говорили перед самым ее уходом. Ну, у ворот, не помните?

СТОП. А вот это уже интересно. Он насторожился, хотя в лице его ничего не изменилось. Зато что-то изменилось в Ивановой. Она вздрогнула и опустила глаза.

— Мы говорили о ее внучке. А откуда вы знаете?

— Кто-то сказал, не помню уже. А что, девять двадцать — это была ее обычная электричка?

— Да.

— И она всегда по утрам именно на ней и ездила?

— Всегда. Если опоздать, тут перерыв до трех часов.

— А-а, — Никита склонил голову набок. — А что вас так озадачило в прошлый раз, Зоя Петровна? Собственно, это я и собирался у вас узнать сегодня. Для этого и ехал из самой Москвы.

— Озадачило? — Она облокотилась на стол. — Вы считаете, что смерть бабы Симы меня всего лишь озадачила?

— Смерть Калязиной вас опечалила. Но было и еще что-то, что вас именно озадачило, но вы попытались это скрыть.

— Вы ошибаетесь.

— Я редко ошибаюсь. А с женщинами я обычно промашек не даю, — начальник отдела убийств самодовольно улыбнулся. — Когда Соловьев в прошлый раз опрашивал вас как свидетельницу, вы что-то недоговаривали. Почему?

— Да потому, что представители вашей профессии порой делают из мухи слона! Из ничего вдруг возникает целый ком домыслов и сплетен. Версии — так это у вас называется.

— Имели случай близко познакомиться с нашей деятельностью?

— Имела, — Иванова нахмурилась, — когда моя мать с моим отчимом-дураком расходилась. Очень даже имела. Вот поэтому и не хочу я впутывать…

— Кого?

Иванова отвернулась.

— Никого. Вы ошибаетесь, — сказала она мягко. — Ваша профессиональная сверхпроницательность и то, что «не дает» промашек с женщинами, на этот раз вас подвели.

Колосов поднялся. Ах ты пышка, так ты еще и коготки показываешь, царапаешься!

— Так, значит, говорите, Калязина и близко к клеткам не подходила. Игнорировала шимпанзе ваших, — сказал он, меняя тему. — Мне вот в прошлый раз Званцев тоже близко запретил подходить. Хотя, — он уже направлялся к дверям, — я б не утерпел, запрет нарушил. Милейшие зверюшки. Я б и погулять их на травку выпустил, а то сидят как в карцере.

— Так и было раньше, — Иванова вздохнула. — Пока не произошел тот инцидент.

— Какой инцидент?

— Когда Хамфри бросился на бабу Симу. С ним что-то случилось. Он ведь совсем ручной был. Цирковой. Никогда ничего подобного себе не позволял.

Гречко занялась подготовкой к опознанию, а Катя и Сергеев, не мешкая, двинули к родителям Кораблина на Речную улицу.

— Значит, со мной? Прежние времена решила вспомнить? — спросил Сергеев. — Не забыла, как мы с тобой за Костей Слесаренко гонялись, ну, который нумизмата в Братеевке обул на все его антикварные и юбилейные сбережения.

Катя помнила все распрекрасно — было такое дело четыре года назад, когда она еще работала следователем в Каменске.

— Мальчик этот, Стасик, насколько я помню, жил со старшим братом и матерью, — напутствовала их Ира. — Брат — так, беспутный, полнейшая пустельга. А мать — трудяга. На «Новаторе» монтажницей вкалывала. Я вместе со Строевой, помнится, обыск у них в квартире делала, так этот Стасик, ему лет семь тогда было, прямо по пятам за нами ходил. Видите ли, любопытно ему было, как тетя-следователь работает. Потом, когда брат уже у нас в ИВС сидел, тоже наведывался ко мне: передачки приносил — белье, сигареты. Тихий такой, словно мышонок. Брата, по всему видно, любил очень.

— А мать? — спросила Катя. Ира пожала плечами.

— Я ее только раз и видела, когда допрашивала насчет старшего сына. Она простая, ну, обычная совсем. Все только о работе, о работе.

— Что ж, черт, возьми, эта простая ребенка-то своего не хватилась? Ведь его четверо суток дома нет! — выходил из себя Сергеев. — Она закладывала?

— Нет, вроде не похоже было, — отвечала Ира.

На Речной улице, словно гигантские спичечные коробки, среди зелени тополей и лип теснились хрущевки-пятиэтажки, выкрашенные в салатовые и небесно-голубые цвета. Имелся здесь и старый запущенный двор с покосившимся «грибком» и развалившейся песочницей.

У дома с булочной на первом этаже Сергеев остановил машину.