Читаем Великое плавание полностью

Я беру перо и чернильницу и придвигаю маленький столик к его постели. Руки мои дрожат от слабости, лоб то и дело покрывается потом, и я боюсь, как бы адмирал этого не заметил.

Мимо окна проносят носилки, покрытые простыней, и тотчас же в комнату врывается толстый бенедиктинец. Он задыхается и отирает пот.

— Уже четвертый человек сегодня! — говорит он. — Это несправедливо, синьор адмирал. Почему одни могут спокойно служить мессы или ездить по острову, как важные господа, а я один исполняю все требы?

— О чем вы говорите, отец Берналь? — спокойно спрашивает господин.

— Ежедневно умирает по шесть — семь человек, — отвечает монах. — Сейчас нет еще двенадцати часов, а я уже отпеваю четвертого. И добро бы можно было их поставить всех в церкви и отпеть сразу. Ну вот хотя бы этот Хоакин Каска: его тело так разложилось, что его еле уложили на носилки.

Перо выпадает у меня из рук. Слезы навертываются на глаза. Бедный, бедный Хоакин Каска!..

— Вы думаете, что вы здесь единственный хозяин, господин адмирал, — говорит монах, — но, как видите, лихорадка тоже хозяйничает по-своему.

— Виной здесь не лихорадка, а невоздержанность людей, — холодно возражает господин. — Я вот проболел несколько дней, и так как я воздержан и терпелив, не упиваюсь вином и не объедаюсь плодами, то надеюсь, что господь еще сохранит мою жизнь для иных дел. Пиши, Франческо, — обращается он ко мне. — Вот я остановился на словах «как известно».

Монах, постояв несколько минут и досадливо передернув плечами, выходит из комнаты.

У меня перед глазами стоит лицо Хоакина Каски. Мне хочется спросить об Орниччо, но я не решаюсь прервать течение мыслей адмирала.

— «Как известно, уже вашим величествам, — диктует адмирал, — остров этот, обладая щедрой природой и прекрасным климатом, благоприятен для поселения. Реки, протекающие по мраморным и яшмовым ложам, несут чистую и полезную для питья воду. За все время моего пребывания здесь я не встретил в здешних лесах ни одного вредного гада и ни одного хищного зверя. Красотой же своей природы страна эта не может сравниться ни с одной, виденной мной до сих пор. Если бы ее величество госпожа моя королева соизволила проехаться верхом по этим ровным дорогам, благовонным лесам и пышным лугам, то несомненно предрешила бы, что местность эта со временем станет богатой и сильной колонией, опорой нашего славного королевства».

От слабости строки путаются у меня в глазах, и я должен водить по ним пальцем.

— Ты, конечно, как и я, горишь желанием разыскать своего друга? — вдруг ласково спрашивает адмирал. — Сколько времени ты проболел?

— Месяц и десять дней, мессир, — отвечаю я.

— Это ничего не значит, — бормочет он про себя. — Мавр не мог ошибиться. Орниччо заблудился в лесу или заболел. Здесь нет диких зверей, а индейцы щедры и гостеприимны. Мы его еще отыщем, ибо мавр не мог ошибиться. Пиши дальше: «Жители этой прекрасной страны хорошо знакомы с лекарственными свойствами трав и деревьев, что даст нам возможность не загружать в дальнейшем отправляемые из Испании корабли лекарствами, а употребить их для более выгодных целей. У дикарей есть своя религия, но я не наблюдал среди них грубых и зверских обычаев, и я надеюсь, что к концу года мне удастся их всех обратить в нашу святую католическую веру. Щедрая природа, не требующая забот о завтрашнем дне, развила в них любовь к гостеприимству; встреченные здесь мной индейцы все без исключения обладают добрым и покладистым правом, и я думаю, что их легко будет приучить работать на пользу своих новых господ».

Грустная песня индейцев приходит мне на ум. Как бы отнесся к ней господин, если бы он ее услышал? Я уверен, что только во время болезни адмирала с индейцами стали обращаться с такой суровостью. Вот он встанет и все переделает по-своему.

— «Что же касается золота, драгоценных камней и благовоний, — продолжает свое письмо адмирал, — то и такими не обижена эта местность, достойная называться земным эдемом. Устья рек здешних полны золотого песка, а в горах, по рассказам индейцев, золото находят в самородках; для поисков самородного золота я отрядил две экспедиции под начальством рыцаря Горвалана и достойного родственника вашего, синьора Алонсо де Охеды».

Я чувствую, что еще немного — и перо выпадет у меня из пальцев, такая одолевает меня слабость. Я смотрю на адмирала. Лицо его побледнело еще сильнее, а под глазами залегли круги, словно наведенные синей краской.

— Ну, довольно на сегодня, — говорит он, со стоном откидываясь на подушки. — Так как ты еще слишком слаб для физической работы, то с завтрашнего дня будешь являться сюда ко мне к шести часам утра ежедневно, пока не оправится синьор Марио. Ступай отдохни!..

Я дошел до двери, когда адмирал меня окликнул.

— Слышал ли ты что-нибудь о голосах мертвых? — спросил он, глядя на меня в упор.

— Мне передавали, что наши матросы слышали какие-то голоса на берегу залива Покоя, — ответил я.

— А ты сам — тебя ведь нашли на берегу залива, — ты разве ничего не слышал? — пытливо спросил адмирал.

Спохватившись, что могу помешать розыскам моего друга, я ответил уклончиво: