Из-за поваленного дерева выглянула морда большой кошки. К приятелям, крадучись, направился гепард. Уши у него были прижаты, туловище напряжено, а на худой спине над лопатками поигрывали связки мышц. В кошачьих, с золотистыми зрачками глазах гепарда светилась некая мягкая задумчивость.

С ловкостью самца гориллы Никита сломал сухую елку и, выставив ее острый конец вперед, попятился. Когда гепард подошел близко, Бурьин сделал выпад и пуганул его елкой. Гепард удивленно остановился.

— Отходим, только медленно, не спеша, — прошептал Корсаков, ощущая, что хищник внимательно, будто бы даже с тоской и тревогой, смотрит на него.

Приятели долго пятились, пока наконец гепард не скрылся.

— Да, — стирая со лба пот, произнес Никита, после того как они отдышались. — Мы с тобой явно не мцыри. Это была не рысь?

— Рысь меньше. И у нее кисточки на ушах. Это был гепард… Бедняга, как он здесь оказался? Сбежал из зоопарка?

— Или свалился с луны, — расхохотался Никита, не подозревая, насколько близок к истине.

Гепард некоторое время трусил на небольшом расстоянии от приятелей, а потом остановился и прилег под разлапистой елью. «Не узнали. Даже он не узнал, — подумала Лирда. — Впрочем, так и должно было произойти. Земляне настолько приучили свой глаз видеть не внутреннюю сущность, а внешнюю форму, что это отразилось на свойствах их мышления».

Вспомнив о майстрюке, Лирда сотворила нескольких гепардов-фантомов и пустила их бегать по лесу. Один из этих фантомов забежал в центр Пскова и был там застрелен, еще двоих уничтожил майстрюк, а последний фантом оказался настолько приспособленным к местным условиям, что даже где-то задрал козленка.

Хотя новая форма Лирды была легкой, быстрой и ловкой, она тяготилась ею. Ей снова хотелось вернуться к прежней форме девушки, к которой она успела так привязаться. Даже странно, насколько сильным бывает порой притяжение формы. Можно подумать, что все они, вся древняя цивилизация мрыгов когда-то населяла планету, подобную этой, и каждый из них принадлежал к одному из многочисленных ее видов: прадедушка Бнург был собакой, Дымла — роковой женщиной или гетерой, а Грзенк — орланом-белохвостом… Но мало ли что придет в голову гепарду!

Глава XXVI

После смерти

Грзенк никогда не считал, что умирать приятно. Но умирать оказалось еще неприятнее, чем он мог предположить. Когда майстрюк переработал его тело, ему показалось, что он окунулся в вязкую липкую черноту, в которой не было ни боли, ни страха — вообще ничего…

И это липкое бесформенное ничего и было самым отвратительным. В нем растворились почти все чувства и желания, оставив лишь равнодушие и страх. Мир, бывший для него когда-то таким огромным, сузился теперь до размеров липкой пустоты. Но, не давая панике охватить себя, Грзенк, со свойственной ему тягой к анализу, наблюдал за собой как бы со стороны.

В первое мгновение, когда майстрюк убил его, у него ушло зрение, потом, чуть погодя, слух, обоняние и вкус… Пуповина, которой он был соединен с жизнью и через которую подпитывался внешней информацией, оказалась разом обрублена. Ушло ощущение тела. Связь с ним, длившаяся уже триста циклов, прервалась. Грзенк ощутил себя подвешенным в темноте посреди черной комнаты, когда не видишь стен и не знаешь даже, есть ли они. Было как ночью, в бессонницу. Открываешь глаза — кругом такая же кромешная мгла и непонятно даже, открыл ли ты их. Нет ничего, есть только твое Я, а потом и оно уже, само его существование, ставится под сомнение. Некоторое время Грзенк экспериментировал со своим Я, и чем больше он исследовал себя, тем больше ему казалось, что его Я становится все меньше и меньше. Его границы обламывались, растворялись, подтаивали, точно края льдины, попавшей в теплое течение.

Внезапно, хотя Грзенк не испытывал боли, его охватил слепой ужас. Он понял, что подвергся разрушительному для его личности воздействию объединяющего сознания, пытавшегося растворить его в себе, сделать частью неподвижного мыслительного моря. Но одновременно Грзенк испытывал и определенное искушение. Какой-то его внутренней, глубоко сокрытой «пораженческой» сущности хотелось перестать бороться и сдаться, и будь что будет, лишь бы наступил долгожданный покой, лишь бы провалиться в ничто, забыть обо всем.

Грзенк вспомнил, что еще Крам в своем первом пророчестве писал как о стремлении материи к объединению в чудовищный сгусток, так и о стремлении душ к слиянию в единое начало, где не будет отдельных личностей, а будет некая универсальная и всеобъемлющая душа. Причем Крам отмечал, что процесс объединения материи и духа не является делом будущего, а давно уже происходит во Вселенной.