Читаем Великое Нечто полностью

— Ну… э-э… нет, — честно пролаял Бнург.

— Еще бы… Будь я толстая коккерша — тогда совсем другое дело, не правда ли, муженек? — усмехнулась Дымла. — Может, мне превратиться в коккершу?

— Не надо. Помоги мне устроить пространственный просмотр последнего тысячелетия, — попросил Бнург.

— Ого! Не жирно ли?

— Место известно, — поспешно уточнил Бнург.

— Это уже проще. — Дымла приподнялась, оперевшись на локти. — Ну, что у тебя?

— Скверно. Все фантомы уничтожены, дорога каждая минута, — тревожно пролаял Бнург.

Дымла задумчиво прочертила прямую линию на песке. Бнурга выводила из себя ее медлительность. Неужели ей все равно, сожрет майстрюк Лирду с Грзенком или нет…

— Что такое наша жизнь? Суета, страхи, обязанности. Иллюзорные миры куда надежнее — здесь все, как ты захочешь. А если так, то зачем вообще бояться смерти? — спросила Дымла. — Когда майстрюк их убьет, я возьму Лирду к себе на остров, а ты будешь возиться с этим старым ворчуном Грзенком. Он так занудлив, что порой мне кажется, что не я его бабка, а он мой дед.

Несколько секунд Бнург осмысливал ее слова, а потом повернулся и отбросил на нее задними лапами песок, что у собак означает высший градус презрения.

— Не понимаю, как я мог когда-то любить тебя! В тебе нет ни капли привязанности к своим потомкам, — сказал он.

— Постой! Не уходи! В последнее время я стала говорить много ерунды. Для женщины вредно слишком много общаться с философами. — Дымла села на песок, сжала виски руками и сказала уже совсем другим голосом — деловым и сосредоточенным: — А теперь за дело. Слейся с моим сознанием и внимательно смотри, как я пролистываю время. Если увидишь что-нибудь интересное, останови меня, и мы вернемся на это место. С какого года начинаем?

— Примерно с тысячного.

— Хорошо.

Они скользнули в иллюзорное пространство, прошли сквозь тугие, похожие на множество переплетенных радуг, витки времени, и Бнург увидел глухой лес, вплотную подходящий к ручью. А вот и Черный камень. Пожалуй, только он не изменился на поляне. Бнург ускорился.

Время стало листать цикл за циклом. Менялись сезоны. Выпадал и таял снег, появлялась и сразу желтела листва… Черный камень то зеленел мхом, то покрывался снежной шапкой. Однажды у камня произошло убийство: волки загнали лося в глубокий снег и перегрызли ему горло.

Но это не имело отношения к предмету поисков, и Бнург с Дымлой не стали даже делать повторный просмотр. Мелькали годы, десятилетия, века, шкала времени показывала середину четырнадцатого века. Бнург уже начинал сомневаться, не поздно ли они начали поиски, как вдруг…

— Стой! Вот оно! — закричал он, в панике переходя с крика на более привычный вой.

— Как думаешь, к ночи догоним? — Молодой княжич Симеон Иванович нетерпеливо повернулся в седле.

— Догоним, как не догнать. Лошади у них притомились. — Старый воевода Ростислав прищурился на солнце. Скулу у него прорезал давний сабельный шрам. Левый глаз вытек, поэтому его и называли Кривым.

Княжич натянул поводья. Вороной жеребец под ним фыркнул и, пританцовывая, пошел боком, косясь на кобыл.

«Взял бы коня посмирнее, не ровен час, сбросит», — подумал воевода.

За Ростиславом по пыльной дороге рысила дружина. Хотя с Литвой в последние годы будто был мир, на деле столкновения не прекращались. Недавно литовцы налетели на сельцо Гороховец, ограбили и запалили его. Узнав о приближении княжьих дружинников, литовцы пошли было восвояси, но на пути им, на горе, встретился обоз с имуществом бежавшего боярина-изменника Путяты. Напав из засады, хищники перебили небольшую охрану и захватили обоз.

И тут счастье отвернулось от них. Здешние места глухие, проводник погиб в стычке, и разбойники, выбрав неверную дорогу, уходили теперь в сторону топи. Князь Иван отправил сына Симеона с полусотней воинов из старшей дружины в погоню. Зная нетерпение и неопытность сына, начальство над дружиной он поручил старому воеводе. Ростислав понимал, что через топь, не зная брода, литовцам не перейти, решил с дружиной отрезать их от главной дороги, оттеснив в глухие леса.

Не привыкший много времени проводить в седле, княжич устал, глаза слезились от пыли. Внутри закипало раздражение. Невозмутимый воевода, неподвижно сгорбившийся в седле, казался Симеону дряхлым, бестолковым. Ему не то что литовцев не догнать, лося не затравить. «И почему отец не отправит этого старика на покой?» — думал княжич.

Жеребец сбивался с рыси, плохо слушался поводьев. Не сдержавшись, Симеон вытянул его плетью по брюху. Солнце накаляло двойную кольчугу, под которой был еще войлочный поддев, от жары в глазах Симеона плясали блики.

Неожиданно, хотя отпечатки копыт и уводили в сторону леса, воевода повернул свою серую в яблоках кобылу и повел дружину по лощине.

— Куда ты, старик? — Симеон еще раз ожег жеребца плетью и подскакал к воеводе. — Ты что, следов не читаешь?

— Куда им деться? — спокойно ответил Ростислав, поворачиваясь к княжичу зрячим глазом. — От дороги их надобно отрезать. Брод в этих местах один — увязнут.