Читаем Великий перелом полностью

И Фрунзе начал долго, вдумчиво беседовать с Бухариным на эту тему. Пытаясь донести мысль, что национализм вкупе с социализмом порождает нацизм – очень пагубную и опасную идеологию. При которой начинается очень яркая сегрегация по национальному признаку на тех для которых социализм строится, и тех, за чей счет это все происходит. Указав, что национал-коммунизм еще более горькая форма нацизма, которая хуже древних рабовладельческих обществ. Ибо не дает рабу никаких шансов по праву рождения.

Дзержинский поначалу молча слушал. Но потом включил и разошелся. Он ведь сформировался в среде польского радикального национализма. И прекрасно понимал, насколько пагубно национализм влияет на людей. Разрушая их. Озлобляя. И стравливая между собой. Поэтому он в свое время и оппонировал Ленину в этом вопросе…

На XIIсъезде ВКП(б) в апреле 1923 года Бухарин всецело поддержал Сталина в его развернутой национальной программе. А тот считал знатоком этого вопроса еще с тех пор, как написал свою знаменитую книгу. Еще до революции.

Идеи и тезисы Сталина, озвученные на XII съезде, были весьма специфичны. На первый взгляд он выступил с решительным осуждением национализма. Всякого.

Но, потом начались нюансы.

Например, он взял, да и разделил национализм на наступательный и оборонительный. И первый назвал однозначно плохим, а со вторым предложил мирится. Ведь он борется с безусловным, абсолютным злом в лице которого выступал, по его словам, великорусский национализм и шовинизм. Который он призывал уложить на обои лопатки. Полностью изничтожив. И предсказывал, что после этого национализм оборонительный, то есть, таких народов как грузин, эстонцев и так далее – само собой уйдет. Ведь, по его мнению, он есть лишь отклик и реакция на великорусский. Посему эти оборонительные национализмы, хоть и дурная вещь, но их можно и нужно поддерживать. Чтобы найти в их лице верных союзников против общего врага. Больше того. Поддержка этих оборонительных национализмов есть важнейший инструмент в уравнивании наций…

Тему Сталин поднимал тогда важную.

Национализм – зло.

Но, как Михаил Васильевич твердо знал, он зло безотносительно чего бы то ни было. И деление его на оборонительный и атакующий не только ошибочно, но и порочно. Вся история СССР в его глазах была иллюстрацией того, что ослабление великорусского национализма привело не к самозатуханию региональных национализмов, а, наоборот, их бурному расцвету. В том числе и в весь токсичной, едва ли не радиоактивной форме. Так что в глазах Фрунзе эта позиция Сталина была логическим абсурдом, основанным на в корне не верных вводных. На уровне какого-нибудь Байдена. Который все уши уже прожужжал своим избирателям о белом супрематизме и угнетении негров в условиях, когда стоило бы говорить о черном расизме и дискриминации белых.

И Михаил Васильевич старательно пытался переубедить Бухарина. Который держал в «модном тренде» тех лет на всякие национальные игрища. Ему же пытались доказать, что в СССР может быть только одна нация – советская. В противном случае – это приведет к катастрофе. И надо сказать – не безрезультатно. Во всяком случае он сильно задумался. Если не с точки зрения идеологии, то с позиции практической политики.

Наконец, они откланялись вместе с Дзержинским. А Фрунзе отправился обедать.

В темпе.

Чтобы немного, хотя бы полчаса после подремать перед следующим делом. Этот непродолжительный сон днем очень его освежал. И он старался им не манкировать. Прекрасно помня, что детям тихий час очень полезет. Особенно тем, которые перешли в старшую группу, разменяв тридцать годиков…

Вздремнул.

Умылся.

Выпил чашечку кофе.

И пригласил уже ожидавшего в приемной Леонида Курчевского. Которого его доставили из Соловецкого лагеря особого назначения. Куда его посадили в 1924 году за растрату денег при создании вертолета. Того самого Курчевского, автора печально известных динамо-реактивных пушек, которых он так соблазнил Тухачевского в оригинальной истории.

Выяснить был ли факт растраты не удалось.

Дело велось небрежно и, по сути, из имеющейся «писанины» даже состава преступления не вырисовывалось. Но это, увы, касалось общего уровня расследования в Союзе тех лет.

– Добрый день, – сурово взглянув на заключенного, произнес нарком. – Можете идти. – Скомандовал он представителю «органов», сопровождавшего заключенного. – А вы, гражданин Курчевский – присаживайтесь.

– Благодарю, Михаил Васильевич, – покладисто произнес изобретатель и быстро присел на край стула, указанного ему.

– Рассказывайте. Как вы докатились до такой жизни?

– Я… даже не знаю, с чего начать…

И следующие минут двадцать они беседовали о том самом злосчастном вертолете, который Курчевский пытался спроектировать. Причем, судя по описанию конструкции, он был вполне себе нормальный. Хоть и безгранично сырой. Зарубили же его из-за оценки военно-технического комитета ВВС, признавший эти изыскания не реальным.

Пока он рассказывал, Фрунзе думал.