Ольга медленно встав, заставила себя улыбнуться:

— Так некоторой части народа и объясни, можно без подробностей. Пусть на ком другом упражняются.

Взялась за дверную ручку, помедлила чуток.

Открыла.

— Где именница?

В дверном проеме — белые лилии в свежей зеленой листве. Не букет — целая корзина, от притолоки почти до самого пола. Что за нею, даже не разглядеть, только чья-то лохматая макушка торчит.

— День рождения у меня, — без особого восторга уточнила Зотова. — А такую буржуазную роскошь, товарищ…

Не договорила — попятилась.

— …Мы сегодня смело признаем социалистической. Поздравляю, Ольга Вячеславовна!.. Многих вам лет!..

Товарищ Куйбышев вручил цветы, быстро осмотрелся, махнул огромной ручищей.

— Вас тоже с праздником, товарищ Климова! Судя по запаху, здесь не обошлось без белого муската, что не может не радовать. Счастлив был бы напроситься на рюмочку, но, увы, должен мчаться дальше. Еще раз, поздравляю, Ольга! Если бы не строгая партийная дисциплина, я бы вас непременно обнял.

Тяжелая корзина с громким стуком впечаталась в пол. Зотова, опустив руки по швам, проговорила хрипло:

— Вы… Валериан Владимирович, вы меня и поцеловать можете.

Сказала — испугалась. Попятилась бы, но гость не позволил. Шагнул вперед, обхватил за плечи, звонко чмокнул в щеку:

— Будем считать, что это — с занесением в личное дело!

Вновь махнул рукой, тряхнув тяжелой гривой волос.

— Кажется, окончательно, разучился говорить по человечески. Спрячусь за классика.

Расправил плечи, взглянул без улыбки, серьезно:

Хлопнула дверь. Ольга, как стояла, так и осталась на месте, только руки за спиной сцепила. Мурка, оторвав взгляд от лилий, проговорила деревянным голосом:

— Не поняла я, о чем это товарищ Куйбышев так красиво выразился?

— Бодлер, «Les Fleurs du mal», — не думая, ответила кавалерист-девица. — «Цветы зла», если по-нашему. А о чем именно…

Закашлялась, на шаг от корзины отступила:

— Нет, не поняла. Чего-то сложно переводится.

Климова, понимающе кивнув, подошла ближе, за шею обняла:

— «Цветы зла», значит. Не поняла, значит. И вообще, какая у рыбы-селедки любовь может быть?

Засмеялась, поцеловала в уголок рта:

— Молодец!

Соткавшаяся прямо из воздуха Наталья Четвертак бухнулась на стул, головой покачала:

— Ну, тетя Оля! И на минуту вас оставить нельзя!..

4

Товарищ Сталин, неторопливо затянувшись, положил трубку-носогрейку на край стола.

— Читали ли вы, товарищ Тулак, роман прогрессивного французского писателя Виктора Гюго «93 год»? Вижу, читали. Напомню известный эпизод. Во время бури по вине одного моряка на корабле оторвалась пушка. Корабль получил повреждения и стал тонуть. Моряк, рискуя жизнью, пушку укротил. Стал вопрос: что с ним делать? Расстрелять или наградить?

Бывший поручик стоял по стойке «смирно», насколько позволяла выпавшая из кармана правая рука. На душе было кисло. Верно говорят, что инициатива наказуема.

— Если помните, вопрос решили диалектически. Матроса наградили — и расстреляли. А теперь я хочу послушать ваши оправдания, но заранее говорю, что буду сомневаться в каждом слове.

Семен, немного подумав, засунул мертвую кисть за ремень, отошел от стола и присел в ближайшее кресло.

— Я не собираюсь оправдываться, товарищ Сталин. Я вообще не вам служу. Говорю не потому, что обиделся, а для ясности. Вы — человек проницательный, значит, наверняка заметили, что к большевикам я отношусь без особой симпатии. Как и значительная часть русского народа, между прочим. Но выбора нет, или вы, большевики, или чужая интервенция и превращение в колонию. Великой России, мой Родины, уже нет, но есть надежда, что она все-таки возродится. Ее вождем не мог стать Троцкий, и Зиновьев не может, как бы ни старался. Они — опасные самовлюбленные фантазеры. Вы — реалист, вы сможете. Поэтому если вам требуется помощь бывшего фронтового офицера, я к вашим услугам.

На стол легла знакомая трубка — роскошный «billiard» с янтарным мундштуком. Сталин, усмехнувшись в густые усы, пододвинул кисет с табаком, но Семен покачал головой:

— Нет, спасибо. Скауты не курят, товарищ народный комиссар. Просто в свое время вы велели с ней не расставаться. Мне казалось, что это — знак доверия. Я — ваш помощник, вы спросили меня про скантр. Я узнал. Зачем оттачивать на мне свое остроумие? Ни расстрелять, ни наградить вы меня не сможете, разве что премию выпишите в пять червонцев. А для дрессировки пригласите кого-нибудь другого, будете с ним в гляделки играть.

Желтые глаза Сталина потемнели, рука сжалась в кулак, но голос прозвучал обычно — негромко и не слишком выразительно.