Читаем Век Екатерины полностью

— Ну, хихикала — что ж с того? Оттого как и в самом деле потешный вид. Но царица-то верно говорила: благородный и добрый человек. А таких нынче поискать.

Фыркнув, Ломоносова заявила:

— Вот и поищу! Ну а ты, коли хочешь, можешь выходить за этого замухрышку.

— Я бы вышла, да не зовет. Он в тебя влюблен — государыня точно говорила.

Окончательно успокоившись, собеседница сказала польщенно:

— Говорила, верно. Мало ли чего — ну, влюблен. Я ж не влюблена!

— Стерпится — слюбится, бают в народе.

— Не хочу терпеть!

— Больно ты разборчива, как я погляжу.

— Просто я себе цену знаю. И продешевить не хочу.

— Ох, неправда твоя, Ленусь. Алексей Алексеич — вовсе не дешевка. Перестань капризничать, успокойся и попробуй узнать Константинова получше.

— Это как же?

— Попроси родителев — пусть нарочно пригласят сюда отобедать. А затем ступай прогуляться в сад, посиди с ним в беседке, потолкуй — о его жизни, о книжках: он библиотекарь, знает языки, значит, книжки любит. Ты их любишь тож. Вот и есть о чем покалякать.

Усмехнувшись, Леночка прицокнула языком:

— Хитрая лиса! Всё уже наперед придумала. И откуда такие знания, как себя вести с кавалерами?

Та пожала в ответ плечами:

— Ниоткуда. Так, по размышлении здравом.

Вытерев глаза, дочка Ломоносова тяжело вздохнула:

— Ладно, я подумаю. Может, и решусь пригласить…

А на кухне в это время разговор вели брат с сестрой Цильх — Иоганн, ставший в России Иваном Андреевичем, и Елизавета Андреевна. Брат работал мастером на стеклянном заводике Ломоносова, расположенном в Усть-Рудице, близ Ораниенбаума, под Питером, — там выпускались линзы, в том числе и очечные, бисер, утварь, смальта для мозаик. Он специально прискакал к зятю накануне вечером для встречи с императрицей, привезя на показ образцы их продукции.

Говорили, разумеется, по-немецки:

— Да, теперь заживем отменно, — с удовольствием доедал остатки угощений старый холостяк. — Государыня одобрила наши изделия и особенно бисер, на сегодняшний день лучший в Европе. Новые заказы получим. А коль скоро Михель станет во главе Академии, то поможет привлекать грамотных людей, знающих стекольное производство.

— Ох, не знаю, не знаю, — озабоченно отвечала Лизхен, убирая посуду в шкаф. — Больно нездоров. Я боюсь, коли примет он это место, то работа подорвет его силы окончательно.

— Не преувеличивай. Он у нас двужильный. Настоящая крестьянская косточка. И с болезнью справится.

— Если бы ты слышал, как во сне он стонет порой!

Посерьезнев, Иван Андреевич посмотрел на сестру:

— Плохо, что ль?

— Уж не хорошо, это точно.

— Что врачи ему говорят?

— Что они могут говорить! Меньше есть жирного и острого, ноги держать в тепле, долго не стоять, чтоб отеков не было… Плохо помогает!

Помолчав, Цильх проговорил:

— А не дай Бог что с Михелем случится, всё у нас пойдет прахом, потому как завод прибыль не дает, сводим концы с концами еле-еле. Только на его деньги существуем.

— Не накаркай, брат! — Женщина перекрестилась. А потом добавила тихо: — Я без Михеля жить не смогу, он второй бог в моей жизни — после Иисуса.

Иоганн вслед за ней перекрестился:

— Будем уповать на милость Господню.

6

А во вторник, 8 июня 1764 года, к ним пожаловал земляк Ломоносова, прибывший в Петербург с торговым обозом: привезли на продажу ягоды, жир барсучий, мед и другие дары северной природы. Звали земляка Яков Лопаткин, а с собой он взял сына своего, пятнадцатилетнего Федора. Оба оделись празднично для столицы: белые рубахи с вышивкой, темные порты, сапоги; волосы расчесали на прямой пробор, только у отца еще борода, а у сына — жидкие усишки; но похожи были между собой, точно сделаны на одной мануфактуре.

Ломоносов их принял по-отечески (самому — пятьдесят три, Якову — чуть за тридцать), угостил, расспросил о своей родне. Михаил Васильевич был один у матери, и она умерла, когда ему исполнилось только восемь. А от мачехи родилась сестрица Мария (он уже учился в то время в Москве, в Славяно-греко-латинской академии), младше его аж на двадцать лет! Превратившись в девушку на выданье, обвенчалась Маша с их соседом — Евсеем Головиным, родила ему четверых детей: старшую Матрену, среднего сына Михаила (назвала его в честь любимого ученого брата), младших Петра и Анну. Часто брат и сестра Ломоносовы обменивались письмами, а три года тому назад взял он к себе в Петербург для дальнейшего воспитания и образования ставшую подростком Матрену. Благо она была почти ровесницей Леночки. Обе и росли дальше вместе, только Матрена больше помогала Елизавете Андреевне по хозяйству — кухня, погреб, разносолы всякие и стряпня занимали девушку много больше, чем науки и книги.

И теперь Лопаткин передал от Марии новую челобитную к брату: поспособствовать обучению в Питере среднего ее сына — Миши Головина. Яков добавлял от себя: