— Ну, не я же. Слухи доходили, будто бы живете с племянницей, аки муж и жена. Или нет? Сами не хотите покаяться?

Украинец позеленел.

— Врут. Наветы, ваше величество. Между мной и Софочкой всё безгрешно.

— Ой ли, ой ли? Под присягой на суде то же скажете? А поклявшись именем Господа?

Он смолчал. Встав, Екатерина проговорила:

— Словом, ступайте с миром, дорогой фельдмаршал. И не затевайте интриг. Чарторыжская пойдет под венец с вашим сыном. А Апраксин женится на Лизе сразу, как разрешат обстоятельства. Вот и весь мой сказ. — Повернулась, чтобы уйти.

— Нет, не весь, — снова заявил Разумовский с вызовом.

Самодержица обернулась.

— Что вы сказали?!

— Вы мне обещали, ваше величество.

— Что я вам обещала?

— Что коль скоро я благословлю Чарторыжскую с сыном, вы исполните любую мою просьбу. Хорошо, я повторно благословляю их. Свадьба через месяц. А теперь шаг за вами.

— Вы наглец, сударь! — вспыхнула царица. — Как вы смеете так себя вести с государыней? Что за гнусный торг?

— Вы отказываетесь от своих прежних слов, мадам?

— Прекратите говорить со мной в таком тоне.

— Значит, Петька Апраксин вам дороже судьбы сына великого князя — вашего внука Симеона? Странно, странно.

Дама поджала губы.

— Что же вы желаете от меня, Кирилла Григорьевич?

— Накажите Петьку. Как сочтете нужным. И мою непутевую дочку тож. Свадьбы их я не допущу.

— Я подумаю. Можете идти.

— Бесконечно счастлив слышать мудрые слова ваши. — Он склонился, витиевато помахав треуголкой.

Украинец обыграл немку.

И Екатерина, медленно пройдя к себе в кабинет, сразу распорядилась вызвать к себе Апраксина. А когда тот явился в Зимний, щелкнул каблуками, вытянулся во фрунт и стоял навытяжку, не мигая, тихо произнесла, обращаясь к нему на «ты» для большей проникновенности:

— Петр Федорович, голубчик… Не сочти за опалу или недовольство мое… Я к тебе и к Лизоньке отношусь по-прежнему с нежностью… и, придет время, поведешь ея под венец, ты не сомневайся… Но теперь должна… просто вынуждена поступить с вами по закону. Ты женатый человек, а она моя фрейлина. Свет меня не поймет и осудит, коли я одобрю ваши отношения. Я должна прислушиваться к мнению моего окружения и всего народа. Ибо мне ими править… Словом, по указу моему, Лиза Разумовская исключается из числа фрейлин. И полгода, что осталось до рождения вашего дитяти, проведет в монастыре в покаянии. Ты же выбирай сам: или год в монастыре, иль полгода в Петропавловке. Ничего иного предложить не могу.

Он не шелохнулся. А потом моргнул и выдохнул:

— Понимаю, ваше величество… Каюсь, виноват… И готов сказать в оправдание лишь одно: всё содеяно нами от большой любви. Я и Лизонька любим друг дружку, как Ромео и Джулия, как Азор и Земира…

— Знаю, знаю, — прервала его государыня. — И как человек не сержусь. Но как самодержица… Что ты выбираешь, Петруша?

Помолчав, он ответил:

— Полгода в Петропавловке.

Ласково пожала ему запястье:

— Так тому и быть. — А потом быстро отмахнулась: — Всё, ступай, ступай. Кошки на душе, сердце не на месте… Как же тяжело распоряжаться судьбами людей!..

Глава вторая

1

Был уже сентябрь, как Апраксин вышел на свободу. Тучи висели над Петропавловской крепостью низконизко, задевая за ее шпиль. Моросило. Волны на Неве пробегали серые, недовольные приближающимся ледоставом. Ветер налетал резкими порывами.

Петр Федорович закутался в плащ. Он как будто бы вычеркнул из жизни шесть последних месяцев: хмурый каземат — каменный мешок, никакого общения с внешним миром — ни свиданий с близкими, ни съестных передач, ни газет, ни писем. Запрещалось вовсе предлагать заключенному перо и бумагу. Утро в маленьком окошке под потолком, служба в церкви, чай и хлеб на завтрак, днем лежать не дозволено — только сидеть или ходить; час прогулки перед обедом — два охранника спереди и два сзади, разговоры не допускаются, небольшой уголочек двора, без других узников, несколько глотков неспертого воздуха и кусок голубого неба над головой, зависть к птицам, пролетающим мимо; на обед, как правило, щи пустые и вареная рыба с пареной репой без соли, ключевая вода и хлеб; снова служба в церкви, небольшая вечеря — хлеб и кисель, ничего больше каждый день. Раз в неделю баня, также под присмотром охраны и без разговоров. Обменяться словами — только со священником, на исповеди. Но отец Порфирий оказался неразговорчив и неприветлив, рассуждал только о грехе, допущенном генералом, и с какой-то даже жестокостью, вроде бы завидовал в глубине души, что Апраксин мог себе позволить прелюбодейство, а ему, служителю церкви, на роду написано быть и умереть в девстве. В общем, никакого облегчения исповеди эти не приносили. Чтобы не утратить телесный тонус, приседал в камере и махал руками, отжимался от пола. Чтобы не утратить тонус умственный, повторял стихи, выученные когда-то, говорил сам с собой на разных языках — шведском, немецком, французском, английском, песни пел — но не в голос, а полушепотом, открывая рот, но без звука. Главное, не хотел сойти с ума. Вроде, не сошел.