Читаем Ведьмино логово полностью

Было уже почти восемь часов, когда они тронулись в обратный путь. Все доставляло им удовольствие, начиная от фонарей, которые были похожи на гробики и горели каким-то чахоточным светом, и до маленькой лавчонки с колокольчиком над дверями, где можно было купить глазированных пряничных зверушек и сборники давно забытых комических куплетов. Рэмпол всегда имел склонность покупать ненужные вещи, руководствуясь двумя здравыми соображениями: во-первых, они ему были не нужны, а во-вторых, нужно же куда-то тратить деньги; и, обнаружив родственную душу, которая не считала это ребячеством, он этой склонности уступил.

Они возвращались из деревни в прозрачных сумерках, держа перед глазами песенники, словно молитвенники, и распевали жалобную песню «Где ты праздновал, мой Гарри, светлый праздник без меня?», причем Дороти было велено умерять свою веселость, когда они доходили до особо трогательных мест.

– Это было волшебно! – заявила она, когда они уже почти дошли до тропинки, ведущей к дому мистера Фелла. – Я никогда не думала, что в Чаттерхэме столько интересного. Как жаль, что надо идти домой.

– Мне тоже это никогда. не приходило в голову, – растерянно подтвердил он. – Только сегодня я это понял.

Они смотрели друг на друга, обдумывая это утверждение.

– У нас есть еще немного времени, – сказал он, как будто важнее этого ничего не было на свете. – Что вы скажете насчет «Розы Блумсбери-сквер»?

– О нет! Доктор Фелл – милейший старик, но должна же я хоть немножко подумать о своей репутации! Я и так видела, как миссис Грэнби, жена полковника, то и дело отодвигала занавеску, пока мы были в деревне. Кроме того, уже становится поздно.

– Ну и...

– Значит...

Оба они были в нерешительности. Рэмполу все казалось нереальным, сердце его колотилось в бешеном ритме. Желтые краски вечернего неба у них над головой померкли, только на западе залегли пурпурные полосы. Аромат цветущего кустарника сделался почти непереносимым. Ее глаза, такие яркие, живые, были в то же время подернуты пеленой – может быть, печали? Они были устремлены на его лицо, словно пытаясь что-то в нем найти... Он смотрел только в них, и тем не менее каким-то образом почувствовал, что ее руки тянутся...

Он схватил и сжал эти руки.

– Позвольте мне проводить вас до дома, – с трудом выговорил он. – Позвольте мне...

– Эгей, это вы? – раздался зычный голос со стороны дорожки. – Остановитесь, подождите минутку!

У Рэмпола ёкнуло сердце – это было почти физическое ощущение удара. Он весь дрожал; держа ее за руки, он чувствовал, что и она тоже вся дрожит. Этот голос ворвался в их мир в момент такого сильного эмоционального напряжения, что они не сразу пришли в себя, но потом Дороти рассмеялась.

На дорожке перед ними вдруг появился, тяжело отпыхиваясь, доктор Фелл, а за ним какая-то фигура, показавшаяся Рэмполу знакомой; да, это был Пейн со своей изогнутой трубкой в зубах. Было такое впечатление, что он ее жует.

Страх... он снова вернулся к нему после нескольких коротких часов...

У доктора было очень серьезное лицо. Он согнулся, чтобы перевести дыхание, опершись бедром на одну палку.

– Мне бы не хотелось тебя тревожить, Дороти, – начал он. – и я знаю, это запретная тема, однако сейчас такой момент, что нужно говорить прямо...

– Чш-ш, – остановил его Пейн. – А как же... м-м-м... гость?

– Он уже все знает. Послушай, детка, это, конечно, не мое дело, я знаю...

– Пожалуйста, говорите. Скажите мне, что случилось?

Она крепко сжала руки.

– Твой брат приходил к нам. Нас немножко беспокоит его состояние. Дело даже не в том, что он сильно выпил. Впрочем, его вырвало, и он почти протрезвел. Дело в том, что он напуган, – это видно по его возбуждению, по тому, как развязно и вызывающе он себя ведет. Нам совсем не хочется, чтобы он проделывал эту дурацкую процедуру, находясь в таком нервозном состоянии. Он доведет себя до того, что с ним что-нибудь может случиться. Ты понимаешь?

– Ну и что? Говорите дальше.

– Твой кузен вместе с пастором повели его домой. Сондерс очень встревожен. Ты, конечно, знаешь, что твой отец перед смертью сказал ему что-то, не подлежащее разглашению, что-то, что он обязался хранить в тайне, равносильной тайне исповеди. Сондерс тогда еще думал, что он не в своем уме, помнишь? А сейчас он начинает в этом сомневаться. Возможно, конечно, что все это пустяки, но... на всякий случай... мы хотим быть настороже. Окно кабинета смотрителя отлично отсюда видно, а наш дом всего в каких-нибудь трех сотнях ярдов от тюрьмы. Понимаешь?

– Да.