Читаем Вечный странник полностью

В 1921 году Фанос Терлемезян посетил Комитаса в Париже. Врачи предупредили Терлемезина, что говорить с Комитасом надо о темах, которые его не тревожат. И еще лечащий врач попросил художника по возможности запомнить всю беседу.

Комитас лежал на тахте. Он сразу узнал Терлемезяна н вскочил с места. Спустя шесть лет после разлуки друзья увиделись. Они обнялись. Комитас похудел. Оглядев Терлемезяна с головы до ног, он потрепал его ласково по щеке и сказал:

Дай я тебя побью, дай я тебя побью.

Потом он принес имеющийся в комнате единственный стул и попросил Фаноса сесть. Они долго молча смотрели друг другу в глаза. Нарушил молчание Терлемезян.

Комитас джан,— сказал он,— знаю я, ты разочаровался в людях, ты прав, я тоже скорблю о них, но нельзя же заживо хоронить себя. Мы все с нетерпением ждем тебя.

В ожидании ответа он пристально смотрел на Комитаса. А тот, неизвестно—искал ответа или не мог собратьсяс мыслями. Чтобы вновь овладеть его вниманием, Фанос начал рассказывать ему о Босфоре, о Мраморном море, о его родном городе Кутине. Вспомнил о том, как поднимались на Арагац, как вместе были в Чораванке, в гостях у вождя местных курдов. Видя, что Комитас не проявляет интереса, он предложил ему поехать на Севан.

Что мне там делать?

Отказался Комитас и выйти в сад погулять. Потом они заговорили о жизни и смерти.

Смерти не существует, — сказал Комитас, но тут же, открыв дверь комнаты, добавил:— Если сие не есть могила, так что же?

И вновь надолго замолчал. Чтобы не тревожить Комитаса, Фанос встал.

Не буду докучать тебе, Комитас джан, я пойду.

Коли пришел, так оставайся. Куда же ты уходишь? — оказал больной, насильно усаживая его.

Фанос начал ему рассказывать об одном общем их знакомом, который приехал в Париж, чтобы учиться на актера.

Нет, ненужное это искусство. Агафангел говорит — свиньи, барахтаясь в луже, думают, что принимают ванну.

Комитас джан, знаешь, что в Париж приехали учиться твои ученики — Мигран Тумаджян, Айк Семерджян, Вардан Саргсян и Барсег Кананян.

Молодцы, это было мое требование, молодцы они. Скажи, Фанос джан, живут ли мои песни?

Да, и в них—твое бессмертие.

Пусть вечно живет мой народ, в его памяти я всегда буду жить.

Глаза Комитаса засверкали, губы задрожали ... Фаносу показалось, что он собирается запеть.

Поешь?— спросил Фанос.

Да.

Спой для меня что-нибудь.

Сейчас я спою очень тихо и только для себя.

Потом быстро подошел к Фаносу и, взяв его за руку, потащил к двери.

Там есть огромная пропасть, я боюсь в нее упасть.

Он отпустил руку Фаноса и, подойдя к двери, уткнулся в стекло лбом и долго так стоял. На вопросы Фаноса он больше не отвечал. Художник встал, чтобы уйти.

До свидания, Комитас, родной. Я еще приду.

Оставьте меня в покое, — сердито сказал Комитас, — у меня есть свои дела. Вернувшись, ты меня здесь не найдешь, я странник.

Да, ты вечный странник,— пробормотал его друг, и чувствуя тяжесть в ногах, с трудом пошел к выходу.

Всеармянский дирижер

Чем дальше, тем все меньше ощущал Комитас свою связь с внешним миром, все реже узнавал своих знакомых, забывал их имена; он постепенно забывал прошлое. Посетившего его Арменака Шахмурадяна он узнал только тогда, когда Арменак спел песню «Армения, страна обетованная», которую Комитас очень любил в его исполнении — тогда он смог только выговорить: «мой Арменак». Маргариту Бабаян он попросил остаться, ухаживать за ним и вылечить его, но в следующую же минуту ее не узнал. «Серенаду» Шуберта, которую он так проникновенно исполнял, теперь не хотел и слушать.

Двадцать лет его болезнь боролась со спартански закаленным телом, которое до этого не знало больничной койки.

Комитас доживал последние дни. Ему было шестьдесят шесть лет, из которых он в сознании прожил сорок шесть. Глаза его запали, выдались скулы, тонкая и прозрачная кожа на лице напоминала пергамент. Силы покидали его, сознание иногда прояснялось, хотя говорить он не мог.

В ушах звенела мелодия родной ему песни. Он видел луг, освещенный лучами яркого солнца, и горное озеро, на берегу которого две женщины прямо на траве накрывают стол, детей, собирающих цветы... Двое невдалеке склонились над холстами, а один, взобравшись на вершину скалы, поет:

Армения, страна обетованная,

Ты колыбель рода людского,

Ты исконная моя родина,

Армения, Армения, Армения!

Песня раскачивает головки цветов. Поющий вскидывает руки и послушно замирают головы. Сотни глаз обращены на дирижера. Перед тем, как взмахнуть палочкой, он спрашивает:

Многие из моего хора пали на пути к вершине. Сколько вас осталось?

Нас триста человек, — отвечала группа.

Мало!

Три тысячи!

Мало!

Три миллиона!

Мало!

Пять миллионов!

Все до единого здесь? Никого не осталось?

Грандиозный хор выстроился на Араратской равнине полукругом, а сам он остался стоять на вершине. Отсюда, с вершины хорошо виден всеармянский хор, и голос дирижера, перекрывая огромное расстояние, доходил до всех.

Я вам детально объяснил песню «Сипанские храбрецы». Вздох. Все вместе. С богом!