Обедать Массимо повел Ольгу к своей матери. У той были бесподобная кухарка и услужливая горничная. Он порой приходил сюда отдохнуть от недожаренных бифштексов и хамоватых миланских официантов. Пока Ольга обьясняла старушке по–английски, почему русские евреи (и сама Ольга в их числе) вдруг почти все уехали в этот ужасный Израиль, Массимо тасовал в памяти пункты своей таблицы, так и сяк расставлял мысленно вероятности и приоритеты. Синьора Скорпи удалилась вздремнуть после обеда, а для оставшихся велела подать кофе с выпечкой.

На полке с фильмами Массимо нашел последнее приобретение матери — диск «Мастера и Маргариты». Ольга вынула из сумки распечатку перевода «облезлой шлюхи», отдала ее комиссару и попросила разрешения посмотреть фильм. Ведь он, как–никак, фигурирует в деле. Массимо запустил DVD, а сам устроился в кресле–качалке с листками распечатки.

— Стоп! Где тут кнопка «стоп»?

Массимо не сразу понял, где он проснулся и кто орет. Пока он соображал, пока искал пульт, пришлось отматывать назад.

— Массимо, обратите внимание, в советском фильме — голые бабы, и все — Кати!

— Действительно, все на одно лицо, и все — Кати. А тайная полиция вся состоит из Цуриэлей. Ольга, возможно ли, что в семьдесят девятом году в Советском Союзе была настолько развита компьютерная графика?

— Невозможно. Это, скорее всего, позднейшие вставки. Может быть, фильм реставрировали. Знаете что? Я отправлю его на экспертизу. Просто интересно. Особенно после письма этого Лазарского.

Ноябрь 2006 года

О, психиатр, теперь я понимаю, почему пишу всю жизнь именно тебе. На самом деле, можно свихнуться. В неврологии Тель — Ашомера мама после инсульта, в реабилитационном центре Левинштейн — Натик после аварии, в Ассуте — Бумчик с циррозом.

А еще Катя, Талила, Тая.

Не даёт мне покоя, что Риночка осталась сиротой. Надо найти ее, подставить отцовское плечо. Подумать только — ей уже восемнадцать!

Хоронили Катерину на русском кладбище в кибуце Гиват Бренер, недалеко от Реховота. На похороны приехал один дядя Володя — мама Катьки свалилась с сердечным приступом. Сколько же страданий я принес своим фильмом? Психиатр, а, психиатр! Сможешь ли ты вылечить меня от чувства вины?

Гая все свободное время проводит в Левинштейне, у Натика. Кактус мой любовный немного сник под напором трагических событий. Очень надеюсь, что он засохнет без дела и умрет навсегда.

Мама, слава Богу, идет на поправку. Папа говорит, это потому что он начал ее лечить прямо сразу после кровоизлияния.

Абрам, напротив, нехорош. Он шутит и хорохорится, но пьет теперь только соки. Начал лечебные голодания. О фильме и проклятии, свалившемся на нас, он больше не говорит. Однажды лишь обмолвился, что волна гнева схлынула. Как он это понял — неизвестно.

Я же, в свою очередь, пытаюсь проанализировать природу всего, что случилось. (Ликуй, мой дорогой друг психиатр!).

Итак, создателей трое — Я, Булгаковед и Бумчик. Мы с Булгаковедом пока в порядке. Бумчик пострадал, но он был и в списке продавцов.

Продавцов пятеро: Я, Бумчик, мама, Натик и Катерина. Со мной, опять же, ничего пока не случилось. Бумчик болен, но жив. Мама и Натик… Тут есть загадка. Мама и Натик пострадали НАПОЛОВИНУ. У Натика отключилась НИЖНЯЯ половина, а у мамы — ЛЕВАЯ. Честно говоря, потерять нижнюю — лучше, чем верхнюю, а левую — лучше, чем правую. Если же делить наше тело между Богом и Сатаной, то и НИЖНЯЯ, и ЛЕВАЯ принадлежат скорее последнему, чем первому. Это проливает свет на то, кто же нас наказал.

Катерина, единственная из продавцов, поплатилась жизнью. Но она самовольно стала продавцом дважды. И потом, она была и в списке актеров.

Актеров четверо — Тая, Талила, Катерина и Цурило. Интересно мне, где Цурило. Жив ли?

Дино минус Катя

Прошло уже три недели, а работать Дино все еще не мог. Дрожали руки, рисунок плавился от слез. Он временно закрыл свой салон, и отсиживался дома, перебирая письма и фотографии или покрывая кабачки катерининым профилем. Среди бумаг он нашел наскоро набросанную Катериной схему каких–то миланских улиц, и от этого листка, от разноусых стрелочек и разноглазых светофоров, от какого–то перечеркнутого (сюда не надо!) переулка, сделалось ему тепло и больно, и смертельная истома охватила его.

Паппарино приносил кофе с молоком, усаживался в кресло напротив кровати, пытался утешить сына.

— Дино, мальчик мой, что же делать? Надо смириться с потерей, хоть это и кажется сейчас невозможным. Когда умерла твоя мать, мне тоже было несладко, поверь. Она тяжело умирала, с болями, под наркотиками. Помню, когда я приходил домой из больницы и брал тебя на руки, ты улыбался. А меня это убивало, раздражало. Я завидовал тебе, что ты ничего не понимаешь. И я жалел себя за то, что ты слишком мал, чтобы разделить с тобой горе. Но я не мог просто лежать и не работать. И ты должен жить, должен выйти на работу, должен встречаться с друзьями.