Читаем Василий Теркин полностью

Глаза его перебегали от Дубенского к Теркину… Лысина была влажная. Нос, несколько вздернутый и тонкий — на таком широком и пухлом лице, — сохранял свое прежнее характерное выражение.

— Едемте, господа… И первым делом выкупаемся.

Еще раз пробежал он депешу и наморщил лоб.

Но двух остальных он так и не вскрыл.

"Малодушие закралось, — подумал Теркин, — чует что-нибудь очень невкусное…"

Но вера в этого человека еще не дрогнула в нем. И желание отвести ему беду зашевелилось в его душе. стр.114 XXIX

В гостиной, с дверью, отворенной на обширную террасу, было свежее, чем на воздухе. Спущенные шторы не пропускали яркого света, а вся терраса стояла под парусинным навесом.

Теркин оглядывал комнату — большую, неуютную, немножко заброшенную. Мебель покрывали чехлы. Хозяйского глаза не чувствовалось. Правда, семейство Усатина за границей. Но все-таки было что-то в этой гостиной, точно предвещавшее крах.

Усатин, когда они приехали, провел Дубенского в кабинет. Голоса их не доносились в гостиную, да Теркин и не думал прислушиваться… Объяснение затянулось. Он закурил уже третью папиросу.

Дверь из кабинета выходила тоже на террасу, за углом.

Заслышался наконец гул разговора. По террасе шли Усатин и Дубенский. Они остановились в глубине ее, против того кресла, где сидел Теркин.

Теркин ерошил волосы и двигался боком, заслоненный обширным туловищем Усатина. И на лице Арсения

Кирилыча Теркин тотчас же распознал признаки волнения. Щеки нервно краснели, в губах и ноздрях пробегали струйки нервности, только глаза блестели по-прежнему.

— Как знаете! Я вас не желаю насильно удерживать, — дошли до слуха Теркина слова Арсения Кирилыча, — но не следовало, милый мой, так рано труса праздновать!..

Он обернулся в сторону открытой настежь двери и увидал Теркина.

— Значит, вы сейчас обратно? — резче спросил он вслед за тем Дубенского.

Тот что-то пробормотал и торопливо протянул руку, сделал два шага по террасе назад, потом повернул и прошел гостиной, чтобы проститься с Теркиным.

— Перетолковали? — спросил Теркин.

— Да-с… Я еду… сейчас… Очень жаль, что не удалось…

Дубенский не договорил, стиснул руку Теркина и быстро зашагал к двери в переднюю. Волосы его были в беспорядке, все лицо влажное.

— Ну, будьте здоровы!

Свое пожелание Теркин пустил ему вслед стоя. стр.115

— А!.. — окликнул его сзади Усатин. — Вот это чудесно!

Какая прохлада! Мы здесь и закусим… В столовой наверно духота… Только еще рано… Мы посидим, потолкуем… Не угодно ли на диван?

Он взял Теркина за плечо и повел его к низкому дивану у одной из внутренних стен.

— Вот сюда… Позвольте раскурить о вашу папиросу.

Они расселись… Усатин закурил и раскинулся по спинке дивана.

— У-ф!.. — выпустил он воздух звонкой нотой.

— Вам, Арсений Кирилыч, наверно, не до меня и не до моих дел, — начал Теркин искренно и скромно. -

Что-то у вас такое стряслось…

— Вы знаете? Из газет?

Вопрос Усатина зазвучал резко.

— Нет, от господина Дубенского… я кое-что…

— Тосподин Дубенский, — прервал уже раздражительнее

Усатин, — как я ему сейчас на прощанье сказал, слишком скоро труса празднует.

Он ударил себя по ляжке и переменил положение своего грузного тела.

— Удивительное дело!.. Кажется, я всем таким господам, как милейший Петр Иваныч, давал и даю ход. Без моей поддержки ему бы не выбраться из мизерии поднадзорного прозябания.

— А господин Дубенский из нелегальных был?

— Помилуйте!.. И как еще!.. Теперь он директор значительного завода. Пять тысяч жалованья и процент.

Во мне было достаточно времени увериться. Я никого из работающих со мною не подведу.

— Вы-то!

Это восклицание вылетело у Теркина задушевной нотой.

— Только со мной идти надо вперед смело, не бояться риска, временных заклепок, подвохов, газетной брехни, всяких дешевых обличений, даже прокурорского надзора… на случай доносов…

— А нешто до этого дошло, Арсений Кирилыч? вполголоса спросил Теркин, слегка нагнувшись к Усатину.

— Дошло ли?!

Усатин прищурился на Теркина и мотнул головой.

— Донос, наверно, сделан на днях… В обеих депешах говорится про это. стр.116

И, как бы спохватившись, он перебил себя восклицанием:

— Я знаю и чувствую, откуда это идет. За все свое прошлое приходится отвечать теперь, Теркин… Ведь вашего отца, сколько я помню, его односельчане доконали?

В Сибирь сослали, — подсказал Теркин.

За что?

Смутьян, вишь, был… Правду всем в глаза говорил.

— А я весь свой век ворочал делами и в гору шел, не изменяя тому, что во мне заложили лучшие годы, проведенные в университете. Вот мне и не хотят простить, что я шестидесятыми годами отзываюсь, что я враг всякой татарской надувастики и рутины… И поползли клопы из всех щелей, — клопы, которым мы двадцать лет назад пикнуть не давали. А по нынешнему времени они ко двору.

— Верно, верно, Арсений Кирилыч.

— Такие клопы — мерзкая гадина, и надо ее истреблять персидским порошком, а не трусить… Вы, наверное, в газетах уже читали…

— Ей-ей, не читал, Арсений Кирилыч. Я уже говорил господину Дубенскому, что больше недели листка в глаза не видал.

— Тем лучше!.. Гнусная интрига, направленная против меня. Я вам за завтраком расскажу в общих чертах…