Читаем Варшава полностью

– Мне – подальше, в Голландию. Но до Берлина я тебя не довезу – километров десять, потом – в «отстойник», спать. У немцев – ограничение: больше двенадцати часов в сутки ехать нельзя, могут оштрафовать.

– А почему так?

– Профсоюзы. Раз у них самих больше нельзя, то требуют, чтобы и все остальные. Уроды…

– А как они узнают?

– Обыкновенно. Вот шпион. – Он щелкает по панели. – Все записывает: сколько еду, с какой скоростью… У них здесь все это хитрожопо сделано. А кто у тебя в Берлине?

– Так, друзья.

– Не бойся, высажу тебя на стоянке – сразу подберут. Отсюда до Берлина – километров сто пятьдесят, всего ничего. Здесь – Европа, цивилизация, а там… – Мужик отрывает руку от руля, показывает назад. – Полная жопа. Ельцин, скотина, Россию распродает. Сначала Горбачев довел до ручки, теперь этот хочет завершить. Все, недолго осталось.

– И что будет?

– Что будет? А я тебе скажу, что будет. Пиздец будет полный. Вот что.

– В каком смысле? Третья мировая?

– Нет, это вряд ли. Воевать на нас никто не полезет – кому мы сейчас нужны? Для них, для немцев, американцев всяких, мы – во-первых – источник сырья, а во-вторых – рынок сбыта. Так что мировая – вряд ли. Не тот момент. А вот если гражданская или что-то подобное – не удивлюсь. Видишь, что творится в Югославии? А ведь была благополучная страна, я в восемьдесят первом году по путевке ездил. Ты вообще первый раз за бугром?

– Третий. Два раза в Польше был.

– Ну, Польша… Нашел мне заграницу. Вот сейчас настоящую заграницу увидишь. А главное – палку поставь какой-нибудь немке, иначе считай, что и не был в Германии. Все они бляди – и немки, и наши. У меня вот – жена молодая, можно сказать. На семнадцать лет младше. Пацану два года. И что ты думаешь? Гуляет, сука. Я все знаю, конечно. Только я в рейс – она мужика приводит. Я ее убью когда-нибудь, на хуй. И ничего мне не сделают. Посадят месяца на три, потом отпустят по амнистии, раз ребенок.

– А может, это неправда?

– Что «неправда»?

– Что гуляет…

– Я что, похож на дурака? Между прочим, я в свое время университет закончил, аспирантуру, преподавал философию в институте. Что, не веришь?

– Верю. Просто как-то странно…

– Ничего тут странного нет. Я давно просек, что к чему. И философия мне в этом помогла: понял, что ситуация меняется, что надо деньги зарабатывать, а не болтать. Я семь лет назад пошел к институтскому начальству и говорю, что так и так, на свою зарплату содержать семью не могу – я тогда еще с первой жил. И мне разрешили после занятий, во вторую смену, работать водителем на хлебозаводе. А три года назад ушел из института в дальнобои – причем переводом, без потери стажа. С кафедры философии – на автобазу, переводом. И нисколько не жалею. Жировать не жирую, но на хлеб с маслом хватает. Чего ей еще надо? Подруги вон улицу метут, объявления расклеивают… Она, кстати, моей студенткой была.

– А-а-а…

– Что «а-а-а»? У нас с ней, знаешь, какой красивый роман был? Все завидовали. Встречал ее после занятий, цветы дарил, в рестораны приглашал – не то что студентик какой-нибудь нищий. А как начал ездить в рейсы, сразу началось. Я ведь, в первую очередь, для нее стараюсь. Мне не так много и надо – старый уже. Ладно, что про это говорить…

Я смотрю в окно. Такой же пейзаж, как был в Польше: шоссе, знаки, рекламные щиты.

Мужик говорит:

– А вот и стоянка уже.

– Там туалет бесплатный?

– Да.

Фура притормаживает – Ну, счастливо. Становись на выезде к трассе и голосуй – кто-нибудь подберет.

– Спасибо. До свидания.

Я поднимаю рюкзак, выпрыгиваю из кабины.

Беру в руки пахучий розовый обмылок, включаю воду. На плитках нацарапано: «Эндрю, Москва 23/08/93» Сушилка не работает, я вытираю руки о джинсы.

Машу белому «ауди». Машина тормозит. За рулем – чувак в бандане. Он наклоняется, открывает дверь. Я спрашиваю:

– Берлин?

Он отвечает по-английски:

– Берлин – нет, могу до поворота, шестнадцать километров.

Я сажусь, машина трогается.

Чувак спрашивает:

– Откуда ты?

– Из Белоруссии.

– А где это?

– Часть бывшего СССР.

– А-а-а. Короче, Россия.

– Ну, можно и так.

– А где ты выучил английский?

– В университете. А ты?

– Учил в школе. – Он хохочет. – Нет, шучу. Я занимаюсь спортом – серфингом. Знаешь серфинг? Я каждый год несколько месяцев провожу во Флориде и несколько месяцев во Франции. Я и по-французски говорю. Parlais-vouz Francaise?

Я мотаю головой.

– Значит, из России?

– Да.

– Там у вас сейчас плохо, много политических проблем?

– Типа того.

– У меня есть один друг из Варшавы…

– Так это же не Россия…

– Ну и что? Все равно – Восточная Европа. Правильно?

– Правильно.

Серфер тормозит на большой стоянке с заправкой, кафе и магазинами. Я выхожу.

Он улыбается во весь рот, говорит:

– Удачи!

– Спасибо, тебе тоже.

Захожу в магазин, беру «сникерс» и банку кока-колы. С двадцатки баксов веснушчатая немка на кассе дает мне тридцать марок и мелочь. На улице сажусь на траву. Светятся желтые цифры – цены на бензин. По автобану катятся фуры и легковые. Почти не холодно. Я смотрю на часы – полвторого ночи.

Голосую. Останавливается «мерс» с польскими номерами. За рулем – мужик в шортах и майке с растянутым горлом.

– Берлин?