Читаем Варшава полностью

Старший сует кипятильник в кастрюлю с сардельками, вставляет вилку в розетку. Товара у него не осталось – была только гладильная машина «Калинка», он сразу продал ее за три миллиона.

Маргелов – здоровый усатый дядька, приятель старшего, говорит:

– Я когда первый раз ехал, не знал, что так может быть – на базаре ни жрать, ни пить, ни сцать не хочется. Не до того.

Все хохочут.

– Один хер, недолго осталось. Скоро накроется Польша медным тазом, – Маргелов смотрит на старшего. – Что скажешь, долго еще будем на Польшу кататься?

– Может, полгода, может – меньше. Навряд ли больше…

– Ну, если так, то еще поездим, а потом…

– Потом – суп с котом, – говорит старший.

Стук в дверь. Заходит Анжела из нашей группы. Года двадцать два, с обручальным кольцом на правой руке. Она садится на кровать старшего.

– Какая-то гостиница здесь скучная – ни бара толкового нет, ни танцев.

Старший говорит:

– А что, тебе еще и танцы нужны? Завтра будут тебе танцы на базаре – по полной программе.

– Не, а что тут такого – потанцевать, посидеть культурно в баре. Или я должна, как эти старухи?

– Ну, пошла б с пшеком познакомилась…

– Я твоих пшеков, знаешь, где видела? Ты у меня еще поговори.

Анжела дает старшему шутливую оплеуху, он увертывается.

***

Базар. Пригревает солнце, я расстегиваю куртку.

Радом Люба и Валя продают носки.

Лысый поляк в синем плаще спрашивает:

– Или твой скарпэт?

– Пять тысяч, – отвечает Люба.

– Бардзо дрого, – говорит поляк. – Я пакупив по тысенции.

– Ну так что?

– То спиздили, так? – Поляк хохочет.

Бабка с черной сумкой рассматривает мой набор ложек, кладет на место, уходит. Напротив нас тетка продает кружевные женские трусы. Молодая полячка в длинном черном пальто долго смотрит их, растягивает, расстегивает пальто, прикладывает к своей мини-юбке.

Чисто выбритый дядька спрашивает у меня:

– «Рояль»?

Я мотаю головой. Он уходит.

Подходит старший.

– Ну что, студент, как торговля? Расходится товар потиху?

– Ну да.

– И хорошо. Слушай, это самое. Сегодня вроде как последний день – завтра утром на Белосток, а там – закупка, и все… Короче, есть предложение: собраться по двадцать пять тысенций, купить поесть, выпить. Ты как, вообще пьешь?

– Пью.

– Ну так как, присоединяешься?

– Спасибо…

– Спасибо – да, или спасибо – нет?

– Спасибо – да.

– Тогда деньги на бочку.

Я вытаскиваю из кармана джинсов мятые пятитысячные.

***

Анжела сидит на коленях у старшего.

Он базарит:

– Здесь бригад рэкетиров – сотни. Это еще хорошо, что так: за три дня ни разу не залупнулись. Это очень даже хорошо. А то часто бывает, что сразу, в первый день. Но они в основном в больших городах – Варшава там, Лодзь…

– А в Белостоке бывают? – спрашивает Анжела.

– В Белостоке тоже могут быть, поэтому по одному не ходите – не советую. Если человек пять – тогда не полезут. Они ж тоже не дурные, не хотят, чтоб было много шума – полиция там…

– Ты ж говорил – полиция их не трогает, им до жопы, – говорит Маргелов. – Типа – своих пиздите, сколько хотите, только чтоб поляков не трогали…

– Правильно, если на трассе, то делайте, что хотите. А если в городе, на базаре, то им самим невыгодно. В Белостоке на базаре поляки торгуют – кожу, свитера продают. Если там будет сильный рэкет, то наши не будут ездить, покупать у них – полякам бизнеса не будет. Поэтому эти гондоны стараются без шума – одного кого-нибудь заловить, бабки вытрясти и съебаться. А вообще рэкетиры опаснее всего на трассе. Раз ехали с группой от Варшавы, и поляки сами предложили – охрана до границы, полмиллиона с автобуса. Это меньше, чем по двадцать тысяч с носа. И что вы думаете? Наши нищеебцы не захотели. Выехали, а на трассе – рэкет, и не как обычно, а отморозки какие-то: по пятьдесят долларов с человека. Во как. Ну что, еще по сто грамм?

Старший берет бутылку, разливает в пластиковые стаканы. Маргелов кривит губы.

– Охереть надо – пшецкую водку пить. Своей сколько привезли…

– Свою всю попродавали и попили. Ты что, предлагаешь теперь трезвыми ходить? Ну, за то, чтоб завтра под молотки не попасть, чтоб до границы без приключений…

Выпиваем. Я беру рукой вареную сосиску и кусок белого хлеба, жую.

– У меня пацан знакомый был, – говорит Жора. Он высокий, худой, в левом спортивном костюме «Puma». – Тоже по этому делу – ну, рэкет, короче. Но он был честный рэкетир. Никогда никого не трогал. Всегда носил с собой баночку краски. Если кто платить не хочет, он краску – на товар, и тогда ты точно ничего не продашь. Убили его в Варшаве, пшеки-полицейские, какие-то разборки там у них пошли…

Старший говорит:

– Иногда свои бывают – хуже всяких рэкетиров. Раз у меня в группе умер мужик. Автобусная была поездка, через Брест. Только переехали границу – и все, кирдык. Сердце слабое было. Плюс, видно, переволновался на таможне. Ну, я что? Давайте, говорю, разворачиваться, раз такое случилось. А люди – ни за что. Деньги за путевку уплочены, как это – назад? Говорил с ними, может, час, уговаривал. Типа, что там деньги, когда такое дело? А они – все равно: поехали торговать. Ну и что вы думаете пришлось сделать? В мешок полиэтиленовый положили его, и все три дня возили с собой.