Читаем Вангол полностью

Кольша ничего не ответил, только нахмурил брови и насторожился, как бы готовясь к обороне.

— Чего насупился? Я это сразу понял, как тебя увидел. Ничего против ваших обычаев, веры вашей я не имею. Знаком я был с одним из ваших, сидели вместе.

— И что?

— Ничего, Кольша, люди мы, все мы человеки и под одним небом ходим. И Бог, он если есть, то тоже, думаю, один для всех людей. Пойми, нужно людей не на своих и чужих делить, а на хороших и плохих, а это не одно и то же. Потому как у тебя получается — если он чужой, то, значит, плохой, а ведь он тебе никакого зла не причинил. Может быть, он вообще никому никакого вреда в жизни не сделал, только добро человек творил, а ты его в плохие определил. Только потому, что он не из твоей деревни. В других деревнях и городах тоже люди живут, и хорошие, и плохие. Всякие. Самое интересное то, что, какие они есть и будут, и от тебя зависит. Все вокруг от тебя зависит, целиком, во всем многообразии своем. И от того, как ты к нему относишься, оно самое относится к тебе. К примеру, ты мне помог сейчас, я двоих вертухаев, что нас с тобой караулили, на тот свет отправил, получается, если б не ты, они б живы остались, а у меня в голове дырка бы была. У них приказ живыми нас не брать.

— Ты убил тех людей? — отодвигаясь от него, произнес Кольша.

— Да, Кольша, а что было делать? Выйти к ним и под пулю самому встать?

— Убийство — тяжкий грех!

— Знаю, что грех, знаю, но не потому, что про это в книге священной написано. Не поэтому, а потому, что ночами мне эти мертвяки снятся. Не дают покоя. Сто, тысячу раз они эту смерть заслужили делами своими мерзкими. Однако, видно, не мне судить их было предназначено, а пришлось. Потому не отпускают они меня.

— Что, ты много людей убил?

— Много, Кольша, много…

— Получается, я душегуба спасаю…

— Получается… Что теперь, бросишь меня?

— Нет, не брошу. Пойдем, сейчас в то дерево полезешь…

— Как это?

— Так, там большое дупло… или как его назвать… не знаю, молоньей прожгло, не иначе. Снаружи дерево как дерево, ничё не видать, а внутри — просторно. Да вон оно, гляди…

— Ничего себе дерево, сколько же лет этому листвяку?

— Кто знает? Много, наверно. Сейчас камни разгребу, тут лаз меж корней.

Когда они проползли внутрь, Пловец еще больше удивился:

— Надо же, правда просторно, жить можно, даже вода есть!

— Через три, на четвертый день приду. Не приду, значит, уходите. Прощевайте.

— Прощевай, Кольша, буду ждать.

— Арчи, за мной! — скомандовал Кольша и скрылся в густом подросте кедрача, уступом поднимавшемся по косогору сопки.

Кольша пошел напрямик, через гольцы, только так он надеялся опередить отряд Сырохватова. Но не зря говорят: „Умный в гору не пойдет…“ Кольша их опередить не смог. Он опоздал на несколько часов.

Сырохватов, оставив засаду на ручье, гнал людей вперед на пределе возможностей. Как чувствовал, что ему наперерез, напролом через сопки, к деревне идет Кольша. Оставшиеся две собаки уверенно вели отряд по еле заметной, свежей Кольшиной тропе. Он не стал ими рисковать там, на золотоносном ручье. Они были особые, ценные для него. Хват знал, эти собаки обладают не просто чутьем на поиск беглых, они были натасканы рвать людей насмерть. Как раз это их качество должно было очень пригодиться. Карта, по которой шел его отряд, не была идеальной, может, потому и вышли к староверческой деревне неожиданно для себя. Но Сырохватов быстро принял единственно верное решение. Без всякого шума, спокойно, как бы мимоходом, отряд втянулся в длинную деревенскую улицу по высокому берегу речки. На въезде он оставил двоих и, когда вышел на небольшую деревенскую площадь, явно обозначавшую центр, отправил вперед до околицы еще двоих конвоиров. Когда они шли по деревне, было впечатление, что она вымерла. Даже собаки исчезли из дворов. Большая изба на площади тоже была пуста. В нее, привязав лошадь у стойла, по-хозяйски смело, как к себе домой, и вошел Сырохватов.

— Пройти по всем дворам и избам, всех, кто есть, — сюда! — приказал он вошедшему было следом сержанту и сел за стол старосты.

— То мое место, — услышал он спокойный голос за своей спиной и, резко обернувшись, увидел старика. По спине прокатился неприятный озноб.