Я отшучивалась. Мне наконец-то было тепло, и я всех любила. За кругом жаркого света шумела мокрая тьма, волны били в каменный берег, ветер свистел в кустах над нашими головами, но здесь было славно. И если по совести, не так уже я замерзала на корабле, могла бы ещё потерпеть. Будет что рассказать пугливой Велете, когда вернёмся домой!

Воевода стоял босой у огня, мокрые сапоги дымились на воткнутых в землю сучьях. Искры гасли в чермной рубахе, которую он держал перед собой. Он хмуро смотрел в крутящееся пламя, синеватое возле углей. Я глянула на него один раз и сразу припомнила, что где-то здесь, может, неподалёку, ночевал корабль с полосатым парусом, похожий на наш. У воеводы висел на груди, на узком ремешке, маленький потёртый мешочек, наверное, оберег, и длинные шрамы рассекли почти надвое страшного зверя, вколотого в жестокое тело. Я зачерпнула каши и поднесла, как подобало:

– Отведай, вождь.

Он попробовал сам и угостил Бога Огня, обогревшего нас в ночи под скалой. И кивнул, даже не посмотрев на меня. А что ему на меня смотреть. Голодные кмети весело загомонили и живо поддели котёл, оттаскивая от костра. Мы и в походе устраивались вокруг него, как дома в гриднице, по чину. Дома я сиживала в самом низу стола… Славомир вытащил за руку, поставил рядом с собой. Не вырываться же было, когда привлёк, обнял за плечи… Беда с ним! Опричь огня опять стало зябко, а грудь тёплая, широченная… меньшие братья всегда ласковей старших и средних, их три брата названых, он самый молодший… Славомир глубоко вздохнул и содрогнулся всем телом, рука на моём плече стала тяжёлой. Воины уплетали жгучую кашу, им было отнюдь не до нас, они смеялись над теми, кому сдувало горячий жир с ложки на голый живот, на босую ступню. Воевода стоял в шаге от нас, я почти ждала – сейчас оглянется, выругает… Он не повернул головы.

И подумалось: а с чего взяла, будто сразу узнаю Того, кого я всегда жду? Собралась сапоги железные стаптывать, а чего для? А если и дело вовсе не в сапогах, не в дальней дороге? Может, затем и нужны медные короваи, чтобы изгрызть, привыкая, уговорить себя радоваться Славомиру… Отыскать в нём – кого ищу… Полюбить…

Кмети по очереди опускали ложки в котёл, похваливали. Потом ложки заскребли по мятому железному дну. Мне до смерти не хотелось идти обратно под дождь, на хлещущий ветер… я ухватила котёл и поволокла отмывать, пока не засох. И вывернулась наконец из-под горячей руки Славомира, и вздохнула легко.

Блуд приберёг мне хорошее место под самой скалой, куда не залетал ветер и сверху не капало, а серый мох почти высох от пламени. Я влезла под одеяло и свернулась клубком в надежде снова согреться. Из проруби да бегом было теплей!.. Волчий мех принял моё остывшее тело, укрыл и утешил. Скоро я вытянулась во весь рост и сладко заснула.

Я очнулась от прикосновения к колену и поняла, что снова настало утро и надо бежать на корабль. Жизнь воинская меня научила сперва вскакивать, просыпаться уже потом, на бегу… но в тот раз болото мутного сна облепило меня слишком уж крепко. Или всё оттого, что никто не шевелился кругом, не зевал, натягивая порты…

– Оставь девку, – сказал надо мной голос вождя.

Вот только когда я разлепила глаза. Я сразу увидела воеводу. Он стоял у огня, трескучее пламя ярко его освещало. Наверное, он ходил проведать корабль – капли дождя блестели на лице и руках, темнели на просохшей рубахе. Вокруг спали воины, а подле меня на коленях стоял Славомир. Это он тронул меня за ногу, его ладонь и теперь была там же.

– Оставь девку! – повторил вождь и пошёл к нам, переступая через лежавших.

Славомир начал медленно выпрямляться, в глазах, устремлённых на брата, ярость застигнутого мешалась чуть ли не с ненавистью. Он выдохнул с каким-то радостным изумлением:

– Себе сберегаешь?!.

Вождь подошёл вплотную и остановился. Он собирался сторожить ночь и был оружен, длинная Спата оттягивала ремень. Я-то знала, с какой быстротой она вылетала из ножен. Ради меня Славомир метнул Блуда в дверь, взяв за штаны… против нынешнего то была щенячья возня. Страх, если брат вот так встаёт против брата, грудь в грудь! И я виной, как всегда!.. Я умерла бы от ужаса, будь я вполовину уверена, что мне не приснилось.

Воевода вздохнул и опустил руку к бедру. Нет, не ударит, удар готовят не так. Он поднял меч вместе с ножнами, крестовина качнулась между их лицами. Мстивой тихо проговорил:

– Мою жену нынешнюю ты хорошо знаешь…

Они больше на меня не смотрели. У Славомира так задрожало лицо – был бы иной кто, сдумала бы, заплачет. Он поднял руку и взял брата за плечо, и стиснул до хруста, и что хрустнуло, плечо или рука, я уж не знаю.

– Пойдём, – шепнул воевода, и они ушли, а я осталась. Это только в басни всё просто – лежала, до света очей смежить не могла, лоб леденел, щёки горели… или наоборот. Я – не то, про меня басни не скажут. Я повернулась к костру озябшей спиной и снова заснула.

3