Читаем Валькирия полностью

Воевода строил крепость надолго. Под стать ей возвысился и курган. Его обложили по низу гранитными валунами, как жертвенник. Гибель воина – всегда жертва Перуну, их рота длится и после смерти, как в жизни. Три года курган простоял пустым, чая жильца. Мстивой Ломаный берёг побратимов и никогда не ввязывался в сражения, если возмогал обойтись, если хватало его имени и Соколиного Знамени на парусе корабля… или шёл сам, как тогда в нашей деревне. Одни хвалили его за это, другие наоборот: с таким, мол, вождём не налезешь истинной славы, не явишь воинского умения. Мне сказывали о троих молодцах, что так и ушли недовольными: за целое лето походов не выдалось им окровавить мечей. Хотела бы я взглянуть на них, не в меру драчливых. Да попытать, сумел бы любой хоть меня, ничтожнейшую в дружине, сломать один на один. А паче бы постояли сегодня возле костра, приготовленного не для кого-нибудь – для брата вождя…

Пустой курган был ещё не вполне по виду курганом, простой насыпью в рост человека. На её-то плоской, травой поросшей вершине построили домовину: двускатный маленький домик с дощатыми лёгкими стенами, приподнятый на угловых пеньках, чтоб лучше горел. Покрыли белой берёстой. Обложат соломой и хворостом, уронят искру огня – выше сосен взовьётся невыносимое, последнее пламя…

Датчане разглядывали забрало крепости и всё угадывали, на котором столбе повиснет чья голова. Самый высокий без разговоров отвели вождю Асгейру. Другие столбы запальчиво делили между собой. Потом вспоминали, из-за чего спор, и вновь хохотали. Их ни разу не покормили: ещё не хватало делить хлеб с врагом, назначенным смерти. Они не жаловались на голод. Тем более что и мы, сидевшие на берегу, так же точно постились, и в крепость никто из нас не ходил.

– В Вальхалле, я слышал, всяк вечер закалывают славного кабана по имени Сэхримнир, – баял Хаук мальчишкам. – Его варят в закопчённом котле и на пиру запивают пивом и мёдом. А утром кабан снова цел и снова бежит искать желудей.

Вальхалла – это были их небеса.

Наконец, когда пришло время, их вытолкали с корабля и повели. Они сразу поняли, куда и зачем, и не было конца глумотворству над нами и над вождём.

Пепельноволосый Хаук всё шевелил за спиною надёжно связанными руками:

– Уж так боится ваш хёвдинг, кабы мы не испортили ему торжество.

Блуд только велел ему побыстрей переставлять ноги:

– За воеводу не беспокойся, тебя-то он не боится. Лучше припомни, кто из тебя чуть кишки не вышиб в бою. А пут решим, ведь позабудете, кто у кого нынче в гостях.

Я тоже там шла, но не из любопытства и не потому, что хотела ещё напоследок взглянуть на красивого Хаука. Просто вождь приказал нам, кметям молодшим, свести датчан на поляну. Я и шагала плечо в плечо с побратимом, оружная таким же копьём, вот только вряд ли я стану кого-нибудь поторапливать, как новогородец, отточенным остриём… хотя знай твердила себе, что след бы.

Я не видела, как готовили могилу для Славомира. Все эти дни я редко покидала Велету и малышей. Корелинка Огой себя оказала толковой и расторопной помощницей, но даже при ней я совсем сбилась бы с ног, если бы не жена Третьяка. До меня не сразу дошло, что они там теперь считали себя почти роднёй воеводе, а стало быть, и Велете. Мать Голубы помнить не помнила ни Коровьей Смерти, ни приготовленных для меня горячих гвоздей, была рада возиться. Ладно. Мы с Блудом не говорливы. Пускай храбрый Некрас сам болтает, если не дорога голова.

Он был здесь, Некрас, хотя и стоял, конечно, не между кметями, как ему бы хотелось, – опричь, ничей человек, ни с нашими, ни с деревней. Голуба поглядывала на него из-за отцовской спины. Или мне так показалось. Очень могло быть, что и показалось, там без Некраса нашлось бы на кого посмотреть. Злая весть, летящая быстро, собрала столько народу, сколько я от веку вместе не видела. Из-за озёр, из-за лесов явились хмурые парни, всю зиму ревниво ссорившиеся с варягами. Каждый точил зуб на Славомира, девичьего любимца, каждый жарко мечтал наставить ему синяков. Каждый пришёл ныне с подарком.

Притихнув за их широкими спинами, утирали наплаканные глаза красавицы девки. Не придётся им больше друг дружку щипать со злым вывертом, трепать шёлковые косы из-за пригожего, могучего телом брата вождя!

Я вмиг разглядела, что не было на поляне дохлого жеребца и четырёх вколоченных свай. По совести молвить, мешали-таки они мне спать по ночам. Не самое радостное дело смотреть, как горит живой человек. Даже датчанин. Так ли бы радовалась, шевельнулся внутри кто-то другой, люби я Славомира? Или просто не получилось и уж не получится из меня толкового кметя, глупая девка она и есть глупая девка, велит воевода вынуть честные мечи и рубить головы пленникам, хорошо если не допрежь того руки и ноги, ведь не смогу. В бою как-то управилась, теперь не смогу.