Выходя из бани на волю, я чуть не столкнулась в дверях с женой Третьяка, бегом бежавшей навстречу. Я размягчённо подумала, что она и впрямь торопилась, я зря её обижала. Сколько минуло времени, сообразить я по-прежнему не могла. Оказывается, сгущалась уже темнота. Солнце только что село, и небеса остывали, теряя закатный румянец, вновь утопая в синих, звёздных потёмках. Ночь открывала бесчисленные глаза, чтобы смотреть вниз до рассвета. Я прислонилась к стене, жадно вбирая холодный и сырой ветер, дувший с моря. Я пила и смаковала его, как родниковую воду. Я могла бы стоять так до бесконечности. Я слышала, как внутри, за моей спиной, жена Третьяка ахала и ворковала над малышами, а Велета сонно ей отвечала. Я немного послушала их и так же неповоротливо, сонно подумала, что никакой порчи теперь можно не опасаться, кто бы ни пожелал её напустить…

– Иди умойся, – сказал кто-то голосом Блуда. Я открыла глаза и увидела побратима. У него был обнажённый меч в правой руке. Сперва я решила, он гнал им нерасторопную женщину, веля поспешать. Потом догадалась: нет, это он ходил вокруг бани с боевым железом, как ходят ещё вокруг свадебного покоя, не позволяя приблизиться недобрым теням. Еле ворочая языком, я выговорила:

– Сходи… скажи воеводе, сынки… двое…

Блуд ответил:

– Он знает. Он здесь только что был.

Не будь я так измотана, я бы засмеялась. Значит, действительно мог вбежать на помощь сестре, что ж не вбежал? Неужто поверил – совладаю?.. Неверной рукой я взяла меч Блуда за лезвие:

– Не надо. Там…

Хотела сказать – Славомир всех разогнал, но язык заплетался, не договорила, да и не стоило договаривать, такие дела не для речей вслух, слишком болтливые чаще всего и тревожат тех, кого тревожить не следует.

Побратим за руку отвёл меня на мостки. Холодная, вкусная морская вода немного меня вразумила. Я долго плескала её себе в лицо и на голову, чувствуя, что оживаю.

– Смотри, какое облако, – тихо сказал Блуд.

Я подняла глаза и вздрогнула, мало не свалившись с мостков. Я не знаю, откуда берутся подобные облака, но уж наверняка не сами собой. И почему я его не заметила тотчас, как вышла, я тоже не знаю. Наверное, так было надо. А может, его тогда там и не было.

Оно косо висело немного левее того места, где спряталось солнце. Кто-то огромный, по пояс ушедший за небоскат, освещённый холодным малиновым пламенем из-под земли, прощальным движением простирал ко мне исполинскую руку, бросая через всё небо огненный меч…

Кто это был, что это было?.. Кто прощался со мной, навек уходя? Славомир?.. Или тот другой, так и не встреченный наяву?..

Несколько мгновений я могла только потрясённо смотреть. Потом… Блуд успел схватить меня поперёк тела, не то я побежала бы, оскальзываясь на гладких горбах волн, роняя впопыхах медные короваи, разбивая о рдеющую тропу железные башмаки… Блуд позже рассказывал: я билась, слабея, бессвязно моля отпустить, не то, мол, не поспею… и наконец уткнулась лицом в его грудь и не то что заплакала – слёзы взорвали меня, хлынули неудержимо, как река сквозь весенний уступчивый лёд.

Мною для Славомира не сбудется баснь о невесте, что отстояла жизнь жениху. Погиб Славомир, не успев нарушить запреты, потому что время переменилось. Воевода однажды окажется под берёзой и тоже погибнет, потому что ещё властно древнее зло. И мне не найти Того, кого я всегда жду, потому что ни одна баснь ещё не сбылась. Басни складывают не про то, что было когда-то. Люди выдумывают их и тотчас же радостно забывают, что сами всё выдумали. Ибо как выдержать жизнь, как не сойдя с ума принимать рану за раной, если не знать – было!.. не со мной, с кем-то, когда-то, всего один раз – но было, было же чудо!..

Побратим терпеливо ждал, пока я выплачусь. Кто-кто, а он хорошо знал – в одиночестве нельзя заглядывать в темноту…

7

В начальное лето, когда строился Нетадун, избрали поляну в ближнем лесу, на путях – возле дороги, проложенной из деревни. С поляны было видать, как уходило вечером солнце, падало в море, ветер нёс ропотливый голос прибоя и зов кружившихся птиц. И от снега до снега не было переводу весёлым, пёстрым цветам. Доброе место!

В начальное лето вождь сам раздвинул колом цветущие травы и вычертил ровный круг, кладя меру кургану. Здесь прорастёт корень, что свяжет дружину с этой землёй. Пока нет могил, нет и милостивой души, хранящей живых. Оттого-то, устраиваясь в новых пределах, всегда перво-наперво уряжают смертное жильё ещё не умершим. Оттого первое погребение чтят, пока не иссякнет окресь людское дыхание, пока вновь не начнут умирать внуки не там, где умерли деды. И прочней прочного ладят последние обиталища: чтобы новый, беспамятный человек, склонный винить чужих мертвецов в засухе и безрыбье, не вдруг сумел осквернить…