– А речь-то идёт как раз не о тотальной. Мы ж не собираемся цензурировать всех творческих людей. Речь – о государственных средствах.

– Это не цензура. Цензура – запрет. А речь идёт о восстановлении нормального профессионального контроля над идейно-художественным уровнем и направлением произведения. Как была организована эта система при Советской власти? Существовали редактора, художественные советы. Вот я, скажем, сценарист, предлагаю литературный сценарий и у меня его студия покупает. (Сейчас это делает продюсер.) Дальше студия или Госкино (ныне – продюсер) ищут режиссёра. У режиссёра же – своё видение моего литературного сценария, он пишет свой сценарий – режиссёрский. всё это обсуждается. Даются советы, рекомендации. Иногда, жёсткие. Но такого, чтобы литературный сценарий – одно, а фильм – другое, не было. Подобные казусы начались в перестройку. Я сам был одной из первых жертв презрения к первоначальному замыслу. И фильм «Сто дней до приказа» в результате не имел никакого отношения к моей одноимённой повести. Я хотел закрыть этот фильм, но меня упросили этого не делать, потому что иначе сняли бы с работы моего приятеля Володю Портнова, который был главным редактором студии имени Горького и секретарём партийной организации. А у него – дети, и обстановка в стране тяжёлая…

– То есть – сейчас у нас цензуры вообще нет?

– У нас она теперь – корпоративно-политическая. И выражает интересы не государства, не народа, а корпораций и политических кланов.

– И государство ничего не может противопоставить этому?

– С этим бороться очень трудно. Вот вам пример… В своё время по просьбе Администрации Президента мы учредили общефедеральную литературную премию «За верность Слову и Отечеству».

– Да, была такая.

– Прежняя Администрации Президента была озабочена тем, что основные федеральные литературные премии – «Большая книга», «Букер», «Нацбестселлер» – они, как и «Золотая маска», – имеют, скажем мягко, либерально-экспериментальное направление. В этом ничего плохого нет, если одно направление не становится монопольным. И чтобы немного перекос устранить, была создана наша премия, нам выделили деньги, гранты, мы её раскрутили за пять лет, превратили во влиятельную, писатели с патриотическим взглядом воспрянули: «Ого, оказывается, мы тоже нужны государству!..» И вдруг год назад – хлоп! – сделали вид, что нашей премии нет, то есть, в финансовой поддержке она не нуждается. А премия без денег – это как женщина без взаимности. Понятно, что я сам не наберу деньги на это дорогостоящее мероприятие. И вышло так: для «Большой книги», «Букера» и так далее деньги нашлись, а для единственной общефедеральной литературной премии с отчётливо государственно-патриотическим уклоном – нет. В итоге: она тихо, без райкинских воплей исчезла. И что?

– А в результате появляются уренгойские мальчики.

– Да, да. Уренгойские мальчики – это следствие. В этом всё дело…

«Культуру защищать надо. А глава Минкульта сам отобьётся»

– Юрий, одни говорят – сейчас надо спасать культуру. Другие – министра Мединского. Третьи – Минкульт в целом… А вы как считаете?

– Хочу заметить, у нас впервые за много лет во главе этого ведомства человек с отчётливо патриотической точкой зрения на культуру.

– Отсюда следует, что вы будете рьяно защищать министра культуры Мединского.

– От облыжных нападок надо защищать любого человека, а тем более министра, на которого нападают именно за его государственную патриотическую позицию.

– А вы как собираетесь биться за министра, – боксёрские перчатки наденете, что ли?

– Зачем перчатки? Достаточно аргументов. А их в избытке.

– Нам кажется, с Мединским вообще ситуация парадоксальная. Потому что его бьют и оттуда, и отсюда. И справа, и слева.

– Да. В этом-то и дело.

– Но, нам кажется, он никого не боится…

– А Мединский сам отобьётся…

– Это же он вас призвал в Общественный совет?

– Вообще-то, меня избрали. Но было бы хорошо, если бы где-то в управлении кадрами Администрации Президента имелся такой аппарат с дырочкой: приходишь за новым назначением, суёшь палец, и выскакивает надпись: «Патриот». Или: «Патриот условный». Ну, или: «Антипатриот».

– Вы шутите?