Она слышала, как взревел Харо, как Брутус осадил его, напомнив, что сделает с ней, слышала, как Сорок Восьмой взвыл от собственного бессилия, и изо всех сил старалась не думать о том, что сейчас вытворял с ней мерзкий выродок. Ровена заставляла себя не слышать сиплые стоны, не ощущать на себе потную скользкую кожу, его отвратительное тепло, пыталась не замечать связанных рук, ноющих от тугого ремня. Но все эти жалкие потуги сбежать от реальности перечеркнулись в одно мгновение. Навалившись всем весом, скорпион застонал, и внутри неё запульсировало, растеклось горячим.

Уничтоженная, поруганная, Ровена оставалась неподвижной и когда Сто Семьдесят Второй слез с неё, и когда молча одевался под едкие шутки своего отца, и даже когда повёл Сорок Восьмого к выходу из спальни. Но она не смогла сдержать рыданий, когда Харо бросил на неё взгляд, полный сожалений и ярости, способной испепелить всё Прибрежье. Его ярость предназначалась не ей, Ровена чувствовала это, как чувствовала и его презрение к самому себе за то, что не уберёг, за то, что сдался. «Нет, не вини себя, не нужно… Просто вернись за мной».

— Вернись за мной! Ты должен! — прокричала она ему. Он вернётся, он спасёт её, он единственный, кто может это сделать.

Когда дверь захлопнулась, Брутус навис над Ровеной тенью, словно Спящий Король над Опертамом. На его губах играла та самая очаровывающе-мягкая улыбка — визитная карточка Легиона. Магистр подтянул её к себе и удивлённо присвистнул:

— Да этому бастарду повезло вдвойне! Я думал, тебя уже подпортил твой выродок.

— Когда-нибудь ты заплатишь за всё, — тихо прошептала Ровена.

— Уж сколько раз я слышал подобное — не счесть, — с деланной грустью вздохнул он. — Но, как видишь, взять с меня плату никому пока не удалось. Что ж, наш договор не нарушен, я не притронулся к тебе. А теперь отдыхай, милая жена, у нас с тобой ещё столько дел впереди.

Глава 13

Альтера бесцельно прогуливалась по посёлку, разглядывая выстроившиеся в неровные ряды жилища. Попадались и кособокие хижины, кое-как сооружённые неумелыми руками, и крепкие, добротные дома с резными рамами и широкими крыльцами. Казалось, местные учились строить, воздвигая поначалу нелепые хибары и исправляя совершённые ошибки на следующих своих «детищах». Хотя, если строили осквернённые, то скорее всего так оно и было: Легион не учит ни скорпионов, ни ординариев ничему, кроме как убивать.

Вразброс по Исайлуму попадались дикарские палатки из шкур, от совсем мелких до громадных, даже выше Триста Шестого. Жерди уруттанских жилищ украшали черепа разных животных, в основном гиеньи и пёсьи, костяные бусы и перья всех мастей и размеров. Над входами Альтера нередко встречала деревянные и стальные подвески, мелодично звенящие при мельчайшем прикосновении или дуновении ветерка. Для чего эти штуки предназначались, она понятия не имела, но звук ей нравился. Сначала проскользнула мысль забрать себе одну такую, но потом Альтера передумала — к чему ей колокольчики над дверью дома, которого у неё нет и, скорее всего, никогда не будет.

К её удивлению, народу в Исайлуме обитало немало. Жители суетились, спешили куда-то по своим делам. Мужчины таскали поленья, телеги, какие-то тюки, женщины несли воду в вёдрах, всякие плошки да свёртки. То и дело они прикрикивали на расшалившуюся детвору, останавливались и увлечённо болтали друг с другом. Среди местных попадалось довольно много и сервусов, и ординариев, но никто из них форму не носил, отдавая предпочтение домотканым рубахам с простенькими узорами да порткам или длинным юбкам. Со стороны всех их можно было принять за обыкновенных крестьян, если бы не номера и, порой, не совсем обычная внешность. Альтера не раз ловила на себе косые взгляды, подозревая, что скорее всего из-за формы. Похоже, в Исайлуме не приветствовалось даже малейшее напоминание о Легионе.

Мальков здесь тоже водилось немало, в большинстве уруттанские. Мелюзга с радостным визгом носилась туда-сюда, прячась то за крыльцом накренившегося сруба, то за углом маленького домишки, то скрывалась за очередным шатром. Отовсюду доносилось лошадиное ржание, жалобное блеяние какой-то зверюги, поросячье похрюкивание. Однажды громко замычало, и Альтера не без гордости за свою смекалку определила — это корова, подметив, что вблизи жуткий утробный рёв чем-то напоминал месмеритово рычание. Для неё всё это было в новинку. Впервые в жизни она прогуливалась вот так, свободно, принадлежа только самой себе. Она трогала деревянные перила, стены, изучая их на ощупь, с наслаждением вдыхала воздух, пропитанный дымом, навозом и чем-то прокисшим, срывала какие-то сорняки, растирала липкие листочки меж пальцев, а потом нюхала их. Как же это здорово — вернуться! Плевать, что всё чужое и незнакомое, плевать, что ей никто не рад. Пусть все недовольные катятся к псам в туннели! К тому времени, когда Твин очухается, она наверняка успеет определиться: уступить или загнать её обратно, в Застывшее место.