Читаем В ночи полностью

Глаза Уинтропа загорелись. Отцовские шахматы? Брам хочет отдать их ему? Уинтроп любил их. Ребенком он мог сидеть в одиночестве и играть шахматными фигурками. Иногда отец составлял ему партию. Это было единственное, чем они занимались вместе. Брам ненавидел шахматы. Вероятно, потому, что Уинтроп в них был сильнее его. Делало ли это его ближе с отцом?

За показным безразличием он постарался скрыть едва сдерживаемую страсть. Правда, Брам успел заметить, ну и черт с ним. Он кивнул, резко дернув головой:

– Я приеду завтра, если тебя это устраивает.

Надо отдать должное, в улыбке Брама не было ни самодовольства, ни преувеличенной радости. Никто в комнате даже не обратил внимания, что отношения между братьями чуточку изменились. По виду Брама это невозможно было определить.

– Отлично. Есть кое-что еще – книги, разные мелочи, которые могут показаться тебе интересными. Уверен, отец предпочел бы, чтобы они находились в руках того, кто может оценить их.

Прежде чем Уинтроп смог выдавить из себя слова благодарности, Брам повернулся и, прихрамывая, двинулся к креслу.

Уинтроп смотрел ему вслед. Нога, наверное, беспокоила Брама в сырую и холодную погоду. Он сломал ее при несчастном случае с каретой, когда погиб отец. Оба – и Брам, и отец – были в тот момент совершенно пьяными. Насколько известно Уинтропу, с того времени старший брат бросил пить. Брам никогда не говорил об этом происшествии, во всяком случае, Уинтроп не слышал ничего подобного. Хотелось бы узнать, мог ли он сделать что-нибудь, чтобы предотвратить несчастье? Испытывал ли чувство вины, когда раз за разом прогонял в голове случившееся? Или он был настолько пьян, что вообще ничего не мог вспомнить?

И почему это стало вдруг волновать Уинтропа? Он никогда не беспокоился раньше о том, страдает ли его брат? Никто не обвинял Брама в смерти отца. Тот мог бы погибнуть, даже если был трезвым. Конечно, несчастного случая можно было бы избежать, не будь они оба пьяны. Слухи утверждали, что они мчались наперегонки с другим экипажем, когда все случилось. Но никто ничего не знал наверняка. Брам мало что помнил, а на месте катастрофы больше никого не было.

Час от часу не легче. Теперь он будет мучиться из-за Брама вместо Мойры. Хорошо бы ему все-таки заниматься самим собой. А то недалек тот день, когда он станет влезать в семейные дела Норта и Октавии или начнет приглашать Брама к обеду, а там, глядишь, они отволокут его в Бедлам по причине случившегося сумасшествия.

Голос Октавии прервал течение его мыслей.

– Блайт и Девлин, почему вы не говорите, зачем собрали нас всех сегодня?

Уинтроп посмотрел на младшего брата и его улыбающуюся супругу. Они сидели на софе бок о бок, как король и королева некоей сказочной страны великанов, обмениваясь взглядами сообщников, знающих важный секрет.

Девлин обнял раскрасневшуюся Блайт за плечи.

– Через восемь месяцев у вас появится новый объект обожания – племянник или, может, племянница.

У всех открылись рты, а женщины бросились к Блайт с объятиями и поздравлениями. Девлин тоже не избежал этого. Все подскочили к нему, повисли на шее, заставив его нагнуться, стали целовать и тискать без всякой жалости. Мужчины были более сдержанны. Они целовали Блайт в щечку, пожимали руку Девлину. За исключением Брама, который в отношении младшего брата держался чуть-чуть по-отечески. Он обхватил великана одной рукой и радостно похлопал его по спине.

Поздравив брата и невестку, Уинтроп отступил на второй план и со странным чувством отчуждения стал наблюдать за торжеством. Майлс и Варя были в восторге. У них были свои дети, и им нравилась мысль, что у их маленьких Эдварда и Ирены появятся кузен или кузина, с которыми можно будет играть. Молодожены Норт и Октавия только начали жить семьей, но по выражению их лиц было понятно, что они тоже планируют такое событие, и очень скоро.

Уинтроп смотрел па них с замешательством и завистью. Заиметь ребенка – весьма старое изобретение. Люди делают детей из года в год. Так что ему было не совсем понятно, почему все носятся с этим как с писаной торбой. Разумеется, это прекрасное событие в его семье, но при этом совсем не обязательно поднимать такой гвалт.

В то же время ему захотелось, чтобы все замолчали, лишь потому, что чем больше они шумели, тем сильнее он волновался. Он завидовал Девлину и Блайт так же, как Порту и Октавии, Майлсу и Варе. Он испытывал зависть к любому, кому повезло найти семейное счастье, кто обрел искреннюю любовь и доверие. Ему хотелось быть среди них, но он понимал, что этого никогда не будет. Кому-то любовь преподносится как подарок, кто-то упорно трудится, чтобы завоевать ее, а он даже не имел представления, как подступиться к ней.

– Полагаю, ты будешь следующим, – произнес Брам, встав рядом с ним и также наблюдая за смеющейся компанией в нескольких шагах от них.

Уинтроп поглядел на него искоса:

– Сомневаюсь. Я ставлю на тебя. – Брам усмехнулся в ответ:

– Кому нужна такая старая развалина, как я?

– Богатая и титулованная развалина, – напомнил ему Уинтроп.

– И скандализированная к тому же. – Уинтроп пожал плечами.