Читаем В небе Молдавии полностью

Я внимательно следил за ходом его мыслей, еще не понимая, зачем он все это рассказывает.

- Кто этот летчик? Немец, румын? Неважно. Наверное, у него, как и у меня, есть мать, может быть, семья. Пока летел до дому, я все пытался понять - что же произошло? Убийство?

- Не ты его, так он тебя, - возразил я. - А сколько вреда он нанес бы нашим пехотинцам!

- Второй раз - позавчера; мы налетели на них внезапно и начали расстреливать, как стадо баранов.

- Петька мне расписывал. Здорово вы их погоняли. И про зенитки тоже.

- Не знаю, что он тебе расписывал. Последнее время Грачев дуется что-то, злющий ходит, как черт. - Борис говорил глухо. - С чего - не пойму. Но я тогда не стрелял.

Борис всегда был очень искренним. Я чувствовал, что ему хочется излить душу, выговориться.

- Зенитки мешали? - спросил я.

- Нет, я их даже не видел. Зажег одну машину, а по живым людям...

Он долго молчал, потом потянулся за другой папиросой.

- А тут еще мотор забарахлил, - словно оправдываясь, закончил он.

Такое признание меня озадачило.

Неужели только из-за этого Борис уходил с поля боя, пользуясь любым предлогом? С одной стороны, я сочувствовал ему: расстрелять повозку или машину психологически гораздо легче, чем убить живого, противника. Как-никак люди... Но только необходимость заставила нас смертью попирать смерть.

Не к каждому сразу приходила ненависть к фашизму, а вместе с ней смелость, мужество, стремление к победе - все то, что вытесняет страх перед врагом, а порой и совсем заглушает его.

У таких, как Грачев, Селиверстов, Фигичев, это само собой подразумевалось: "Враг! Уничтожай - и никаких гвоздей!" У других к такому настроению примешивался боевой азарт.

Конечно, мы не могли еще тогда знать, что значит фашизм, какое горе он несет в наш дом..

Но уйти с поля боя под первым благовидным предлогом, бросить товарищей только потому, что испытываешь отвращение к смерти, да к тому же еще и жалость к врагу!.. "Борис смалодушничал, - думал я,- это почти ясно. Малодушие, как трясина: не возьмешь себя в руки - увязнешь. Малодушие и страх- одного поля ягоды. С ними бороться трудно".

Но в этот момент я не знал, как вести себя. Сказать Борису прямо обидится, замкнется еще больше. Безучастным оставаться тоже нельзя.

- Жалко, значит?

Он промолчал.

- А я уверен: фашисты о таких вещах не размышляют. Сам прекрасно знаешь, как нашим от них достается.

- Знаю. Но я знаю и другое: день Победы отпразднуют без меня.

- Брось ты, Борька. Разве можно теперь об этом думать?!

- А сам ты не думал об этом?

- Что меня могут сбить? Нет, пожалуй, не думал. Может, оттого, что меня еще не били по-настоящему. И почему, собственно, меня должны сбить? Я видел себя в бою только нападающим и смерть относил к случайностям.

Послышались неторопливые шаги, и чей-то очень знакомый голос произнес:

- Завтра на этом же месте, хорошо?

Донесся поцелуй и приглушенный женский смешок:

- Не завтра, а сегодня. Будь осторожен.

Мы встали.

- Слышал?

Борис кивнул.

- Жизнь, Боря, продолжается. Даже здесь, когда она каждый день может оборваться. А что касается дня Победы - пусть не мы, другие доживут. И нас, может, вспомнят.

* * *

...Дни стали походить один на другой. Лето набирало силу. Жара стояла всюду. Зной шел от земли, с неба. В самолете невозможно было усидеть из-за невыносимой духоты.

Я выбрался из кабины, стащил с головы мокрый подшлемник, бросил его на прокаленную плоскость.

Подошел Сдобников и тут же набросился на Зибина. Выгоревшие соломенные волосы влажными прядями спутались у него на лбу, и весь он напоминал драчливого бойцового петуха.

- Брось кипятиться, - урезонивал его Иван. - Сам виноват, не болтайся в строю.

Немногословный и смелый Зибин нравился мне все больше. Раньше знал я его только в лицо. Был он неприметен, всегда исполнителен, теперь же, столкнувшись с ним поближе, я убедился, что он наделен какой-то особой внутренней силой, свойственной скромным и сильным людям.

Препирались оба из-за недавнего вылета. Во время атаки Сдобников едва не столкнулся с Зибиным. Был ли он виновен? Отчасти да, потому что не отличался умением держаться в строю. Дело было в другом - к тому времени сама практика боев показала, что звено из трех самолетов сковывает маневр и осмотрительность, основательно затрудняет атаки.

Но строптивый Леша не унимался. Занозистый, а в общем-то добродушный малый, сейчас он не на шутку разгорячился.

- Зачем спорить! Сделаем так: полетишь за командиром, я - за тобой, предложил Зибин. - Посмотришь, как надо держаться в бою. - И тут же обратился ко мне: - Согласен, командир?

"Командир!" Искренность и теплота, с какими было произнесено это слово, тронули меня.

Пытаясь скрыть охватившее меня чувство, я взял кружку с водой и, захлебываясь, мотнул в знак согласия головой.

- Заповедь третья... - послышался за спиной голос Тетерина, чревоугодие жизнь сокращает.

- А отлынивать от боевых полетов - какой заповедью предусмотрено? - в упор спросил его Сдобников.

Тетерин порозовел. На лице его появилась растерянная улыбка, которая тотчас же перешла в хмурую гримасу. Подобного оборота он не ожидал.