Читаем В небе Молдавии полностью

- Разрешите опустить руки, товарищ командир, не вижу, - отвечает не привыкший лазить за словом в карман лейтенант.

- Подошвы у вас грязные.

- Разрешите выйти из строя?

- Зачем?

- Хочу снять сапоги и посмотреть подошвы.

По строю прокатывается сдержанный смешок.

- Перестаньте паясничать, лейтенант! - зло рубит комэск и подходит ко мне. Ногти у меня в порядке, сапоги начищены до блеска.

Сердитые глаза Жизневского скользят сверху вниз. Острый взгляд впивается ниже пояса. Я машинально одергиваю гимнастерку.

- Покажите носовой платок!

Я вытаскиваю скомканный, не первой свежести платок. На маленьком лице комэска появляется презрительная гримаса. Жду, что будет дальше.

- Богаткин, Германошвили, выверните карманы, - приказывает он моим подчиненным.

Из карманов сыплются портсигары, спичечные коробки, перочинные ножи. Маленькое круглое зеркальце, описав на земле полукруг, подкатывается прямо к ногам Жизневского.

- Культурный экипажик, - с издевкой замечает комэск.

Я в замешательстве. От зеркальца в глаза больно бьет солнечный зайчик.

- Я вас спрашиваю, младший лейтенант, почему в вашем экипаже такое безобразие?

Мне никогда и в голову не приходило, что иметь при себе портсигар или перочинный ножик - преступление. Техники всегда таскают что-нибудь в карманах. А тут еще проклятое зеркало слепит глаза.

Я пожимаю плечами и произношу спасительное "не знаю".

- Не знаете? М-да! Может быть я обязан за вас знать?

Но тут за меня неуместно вступается Городецкий. Этот невозмутимейший от природы человек, должно быть, не выдерживает. И хотя комэск пропускает его слова мимо ушей, Городецкий продолжает:

- А что касается Богаткина и Германошвили, то они сейчас на работу идут.

- Я вас не спрашиваю, товарищ воентехник, - резко обрывает его Жизневский.

Но надо знать Городецкого. Если он до конца не высказался, его уж не остановишь. Он будто и не слышит никого в это время. Его ругают, а он твердит свое. Говорит медленно, путано. В эскадрилье к этому уже давно привыкли.

- Я вот вам и говорю, что после регламентов нам нужно еще девиацию прокрутить.

Лицо Жизневского становится серым.

- Прекратить разговоры в строю!

Но Городецкому этот крик - что об стенку горох. Да он, наверное, и не слышит Жизневского. Немного помолчав, как бы собираясь с мыслями, техник смотрит немигающими глазами на командира:

- Понимаете, на наших самолетах надо девиацию прокрутить. Освободили бы нас от политинформации?

Трудно сказать, чем бы закончилась "дискуссия" величайшего флегматика и чересчур требовательного, к тому же вспыльчивого комэска, если бы не Хархалуп. Он когда-то служил с Городецким, хорошо знает привычки техника и глубоко уважает его.

Хархалуп подходит к командиру эскадрильи, показывает какие-то бумаги и отводит его в сторону.

А техник звена все еще продолжает свою тираду:

- Ну, на самом деле... Если мы сегодня не подготовим самолеты, в понедельник звено не сможет летать. Это уж точно...

Он намеревается еще что-то сказать, но стоящий рядом рослый Кондратюк закрывает ему лицо своей пилоткой.

Все неосторожно прыскают. Командир эскадрильи резко оборачивается, думая, что смеются над ним.

- Вот так, - начинает он спокойным, ледяным голосом. - Вы, товарищ Городецкий, и ваши подчиненные сегодня после работы в течение часа подберете вокруг стоянки все окурки и прочий мусор. Что касается вас, товарищ Речкалов... - Его взгляд останавливается на мне, и я понимаю, что для младшего лейтенанта Речкалова субботний день безнадежно испорчен. ...С вами я поговорю особо.

Жизневский выходит на середину. Воцаряется напряженная тишина.

- Я уже давно заметил, - сухо, с расстановкой начинает он, - что командиры звеньев совершенно не заботятся об уставном порядке. Я говорю о внешнем виде. Почему такая разболтанность? Требую навести у себя в звеньях порядок. С нерадивых буду строго взыскивать!

На линейке по-прежнему мертвая тишина.

Хархалуп подходит к командиру, о чем-то его спрашивает и оглашает расписание сегодняшних занятий.

* * *

После политинформации технический состав отправился к самолетам, а летчики столпились в курилке, обсуждали договор о дружбе и ненападении между СССР и Югославией, о котором только что сообщил нам старший политрук.

Особенно много кривотолков вызывала статья вторая. В ней говорилось, что, если одна из сторон подвергнется нападению, другая обязуется соблюдать политику дружественных отношений.

Петя Грачев понимал эту часть договора как наше прямое обязательство оказывать военную помощь Югославии.

- На Балканах живут наши братья-славяне, и мы обязаны помочь им! доказывал он.

- Ну, а как тогда с договором о ненападении между СССР и Германией? усомнился осторожный Дмитриев.

Этот вопрос поставил нас в тупик. Газеты сообщали, что взаимоотношения Советского Союза с Германией налаживаются. Гитлеровские дипломаты частенько наезжали в Москву, улыбались с газетных полос. Даже в нашем маленьком городе разъезжали какие-то экономические представители в немецкой форме, улаживали якобы свои дела с бывшими частными фирмами в Бессарабии.