Читаем В наши дни полностью

А надо же — сохранился, во всяком случае внешне цел и невредим. Но это внешне, а внутри чуть ли не все надо было начинать заново. И начинали, не страшились трудностей, как в те, тридцатые, когда с оборудованием приходилось ой как худо.

Ни дня не раздумывая, где ему работать после демобилизации, Галкин отправился на свой завод. Знакомых оказалось не густо. Кто еще не вернулся с войны. Другие уже и не вернутся. Кого скосила блокада. Об иных не было и вестей. Возвращению Галкина обрадовались. Тут же предложили должность заместителя директора завода, но Глеб Сергеевич от нее отказался, предпочтя свое давно знакомое дело.

Он вошел в ту же комнату, где сидел четыре с лишним года назад, невольно удивившись тому, что стол был тем же самым, только выцвела и потерлась на нем клеенка. Именно с этим канцелярским столом он прощался, кто знал, может, уж и навсегда, когда в июле сорок первого уходил в ополчение с группой заводских коммунистов. Глеб Сергеевич присел за стол и с удовлетворением подумал о том, что и работа будет та же самая, привычная и любимая. Только расчеты нынче посложнее прежних и ответственности пожалуй что больше, чем раньше.

Офицер запаса Галкин еще имел право на отдых после демобилизации. Но на хлебозаводе бухгалтерский учет был столь запущен, а со счетными работниками так бедно, что Галкин пришел на работу на третий день после посещения заводского управления.

В первый раз на заводе он появился в погонах и при тех немногочисленных наградах, которые заслужил. Потом орден и медали над карманом гимнастерки заменила скромная полосатенькая планка. Но и планку Галкин вскоре посчитал надевать не обязательным. А военное обмундирование — офицерскую форму без погон — носил долго. Больше, собственно, носить было и нечего. Единственный костюм, самоотверженно сохраненный женой в то время, когда жить в эвакуации можно было лишь на вещи, этот не модный, не новый костюм сделался теперь выходным и надевался только в праздники.

Алексей увидел Глеба Сергеевича утром, когда вышел из своей комнаты. Не очень умело тот насаживал на черенок полинявшую от времени половую щетку. Галкин поздоровался с жильцом-инвалидом, о котором уже был наслышан. Алексей буркнул в ответ что-то похожее на «драсте» и, как обычно, вернулся к себе.

Хотя Глеб Сергеевич и был старшим лейтенантом, уважения в глазах Алексея не вызвал. Уж очень этот офицер имел какой-то небоевой вид. И незначительные награды на его гимнастерке не произвели впечатления на бывшего моряка. «Интендант, штафирка, — решил Алексей. — Мало ли их таскалось по фронтам. Люди воевали, а они по штабам, подальше от передовой». Когда же узнал о том, что всю войну Галкин прослужил начфином, успокоился окончательно. Вернулся и ладно, радуйся, что цел остался. Иди, трудись, благодари бога — другие за твои награды пострадали. Алексей, если случалось ему столкнуться с Галкиным, проходил мимо, словно и не замечал соседа. Всячески подчеркивая, что он, Алексей, в своем звании отличившегося защитника морских рубежей, не намерен считать за фронтовика какого-то там тылового начфина.

Как-то осенними сумерками Алексей задержался дома дольше обычного. Дело было в субботу. Пивная наверняка была переполнена до отказа, а он не любил излишнего галдежа. Забегавшие на Кузнечный перехватить сто грамм «с прицепом» перед возвращением домой музыку не слушали. Алексею нравилось ублажать посетителей постоянных, которые любили его игру и баяниста уважали.

Словом, он не торопился в пивную. Пусть схлынет, разбежится лишний народ и останутся свои. Час-другой он еще проведет дома.

Темнело. Алексей повернул выключатель. Электричество не зажигалось. Вскоре через дверь услышал разговор о том, что огня нет по всему дому.

На улице засинело. Предметы в комнате сделались едва видны, электричество не загоралось. На кухне кто-то зажег свечу. Оранжевый отблеск ее пробрался из-под двери в комнату Алексея. Со двора доносились крики. Дворничиха Спиридоновна орала на весь двор, что настоящего монтера не найти, а «эти» сообразить ничего не могут. На возмущенные реплики жильцов, не желавших оставаться в темноте, бодро отвечала: «А и посидите без огня. Не столько сидели, а тут что — до утра!..»

Алексей натянул бушлат и нахлобучил фуражку. Старшинскую звездочку он с нее не снимал. Прошел через освещенную одиноким пламенем кухню и спустился во двор.

Спиридоновна все еще стояла тут и вела разговор с жильцами, интересовавшимися в приоткрываемые окна, когда же будет наконец электричество.

— Кто его знает? Может, и будет, а может, и нет, — с каким-то веселым злорадством ненужно громко отвечала она.

— Будет, — сказал неожиданно появившийся возле нее Алексей. — Чего зря горло дерешь? Где свет чинят?

— На третьем подъезде ремонтируют. Чай, все грамотеи там собрались, а свету не видать.

И приумолкнув, проводила взглядом захромавшего в сторону подъезда Алексея.