Читаем В круге первом полностью

Потом говорил я. Сказал, что нет сомнения, роман – литературное событие и его надо печатать, хоть и нелегко будет. Говорил о художественной небезусловности для меня изображения Сталина и о точности попадания при описании массовидного обыденного сталинизма. О философии романа. О лирических сценах.

Кисло высказался А. Г. Дементьев. Говорил, что Рубин – карикатура на марксиста. Усомнился в натуральности разговоров и споров на отвлечённые темы в камере. Говорил, что у Солженицына мало хороших людей на воле, а Макарыгин слишком замазан чёрной краской.

Когда все высказались, отвечал Солженицын, начавший, как школьный учитель: “Друзья!” Прежде всего он заметил, что, на его взгляд, роман оптимистический, грубо говоря, за советскую власть (Твардовскому возвращена его установочная оценка. – В. Р.), а по способу письма противостоит западному модернистскому роману. “А. Т. удивлялся, что я поехал с ребятами на велосипедах в поход, вместо того чтобы прибыть на сессию Европейского сообщества в Ленинграде. Но я не мог ехать туда рассуждать на тему, умер ли роман, когда готовый роман лежал у меня на столе”.

Отвечая Дементьеву, Солженицын говорил, что с симпатией писал Рубина (в нём находят черты Л. Копелева, былого сотоварища Солженицына по камере, – в самом деле похож). Защищал правомерность спора зэков о гражданских храмах. “В тюрьме вообще много спорят – это особенность тюрьмы. Наивна ёлка в “шарашке”? Да нет, я ещё не показал (а это было), как взрослые мужчины плясали вокруг ёлки, сцепившись за руки, как пели: “В лесу родилась ёлочка…”

Защищаясь от упрёков, Солженицын говорил, что видит в своей книге немало положительных героев на воле. Дементьев не прав, когда находит, что в тюрьме все хороши в романе, а на воле – сплошь негодяи. А как же Клара, Володин, девушки в общежитии? (Над ними Солженицын ещё хочет поработать.)

Перейдя к моим замечаниям, согласился, что слово “культ”, отнесённое к личности, скорее псевдоним массовой психологии. О Сталине сказал: “Сейчас ещё слишком мало достоверного о нём известно, но автор имеет право догадываться. Я угадывал все эти замочки на графинах и прочее – и, может быть, угадал верно. Вот Абакумов: я рисовал его по рассказам о нём, по догадкам, а теперь люди, которые с ним работали, встречались, подтвердили мне, что это точно, и не хотят верить, что я ни разу в жизни его не видел”.

На слова Дементьева о том, что Макарыгин, может быть, не так уж и виноват, зачем он в романе так зачернён, Солженицын отвечал с большой убеждённостью: “Так, может быть, Александр Григорьевич, – никто не виноват? Макарыгин не виноват. Надзиратели тоже не виновны, они на службе. Ещё менее виноват конвой. Не виновны и следователи – им приказали. Откуда же зло?”

Да, это старый вопрос, знакомый нам ещё по “Воскресению” Толстого. И ответа два: “никто не виноват” или “все виноваты”. Солженицын явно склоняется к последнему. Мораль “нет в мире виноватых” не подходит ему»[19].

Обстоятельно записал и прокомментировал это обсуждение, проведённое Твардовским, сам А. С.[20].

«В тех же днях, – продолжает он, – настоянием Лакшина был заключён со мною и договор на роман <…>

И в нормальной стране – чего теперь ещё надо было ждать? Запускать роман в набор, и всё. А у нас решение редакции было – ноль, ничто. Теперь-то и надо было голову ломать: как быть?

Но кроме обычной подачи в цензуру на зарез – что мог придумать А. Т.? Опять показать тому же Лебедеву? (В. С. Лебедев – помощник Н. С. Хрущёва; через Лебедева Твардовский передал на самый верх рассказ «Один день Ивана Денисовича». – В. Р.) – “Я думаю, – говорил А. Т., – если Лебедеву что в романе и пригрезится, то не пойдёт же он… Это ему самому невыгодно…”

Лебедев, разумеется, не пошёл, – но не пошёл и роман. <…> был август 1964, и, наверно, ощущал уже Лебедев, как топка становится почва под ногами его шефа. Уж не раз он, наверно, раскаивался, что запятнал свою репутацию мною.

А. Т. дал ему на пробу только четверть романа, сказав: “Первая часть. Над остальными работает”.

Тут случилось так, что у А. Т. произошло столкновение с Лебедевым из-за Эренбурга. <…>

Из-за глав моего романа раздражение ещё усилилось. Лебедев объявил их клеветой на советский строй. А. Т. попросил объяснений. Лебедев ответил единственным примером: “Разве наши министерства работали ночами? Да ещё так – в шашки играют…” И посоветовал: “Спрячьте роман подальше, чтобы никто не видел”. <…>

На том и кончилось пока “движение” “Круга”. Правда, ещё в проспекте на 1965 год Твардовский посмел объявить, что я работаю “над большим романом для журнала”»[21].

В октябре 1964 г., после падения Хрущёва, под чьим нажимом был напечатан «Один день Ивана Денисовича», А. С. попросил Твардовского вернуть роман «В круге первом»: «Я опасался, что вот-вот придут проверить сейф “Нового мира”, изымут мой роман – и сверзимся мы с Твардовским далеко в преисподнюю»[22]. На случай обыска в редакции А. С. предложил подменить «Круг» повестью «Раковый корпус».