— Скорее, Санан, — послышался детский голос, и кто-то повел его за ворота. Мальчик шел, спотыкаясь, ничего не сознавая и ни о чем больше не думая. Шел за тенью и сам себе казался тенью.

Так прошли они весь улус и оказались у какой-то незнакомой белой юрты. Тень сунула Санану в руки большой кусок хлеба и пропала. Только когда отворялась дверь и за ней на минуту показался горящий костер, Санан понял, что тень — это всего-навсего девочка с белым лицом и большими синими глазами.

Мальчик долго стоял в недоумении, а когда опомнился, прежде всего подумал, что у девочки такое же лицо, глаза и волосы, как у Зими. И от этого спасительница стала ему еще дороже. Ведь чем дальше, тем больше этот светлый человек казался ему вторым отцом. Отцом называли его и Макар, и Чабыс Муколай и другие бедняки. Но почему он никак не может его встретить.

Ах, какой он несчастный, Санан. Одни беды сыплются на его голову.

Мальчик вернулся ближе к улусу, лег под большим, развесистым кедром и заплакал.

— Вставай, парень! Слышишь?

Санан открыл глаза и увидел перед собой черного как жук мальчика с красивыми белыми зубами. Он насмешливо улыбался и приговаривал:

— Долго спишь. Видишь, солнце взошло. На работу пора. Пойдем к Тастак-баю.

Деваться некуда, пришлось подчиниться.

Черный мальчик шел впереди, Санан за ним. Сзади проводник был похож на чурку с тонкими ногами. Шеи у него не было: голова казалась наспех приколотой прямо к туловищу. Но приколота она была плохо и постоянно сваливалась набок.

В дом Тастак-бая ребята вошли, затаив дыхание, боясь скрипнуть половицей. Вошли и робко сели на скамью у порога.

За столом, кроме хозяина, сидел какой-то незнакомец — темноволосый и темнолицый мужчина лет тридцати. Он был полупьян и говорил что-то непонятное. Но Тастак-бай слушал его внимательно. Таня, улыбаясь, угощала гостя. Сегодня ее талия казалась особенно тонкой, а глаза особенно большими и черными.

Мальчиков никто даже не заметил. Поневоле они стали прислушиваться к разговору. Но разобрали только одну фразу:

— Ну, наше время опять возвращается.

«Ваше время возвращается, — подумал черный мальчик, — а наше время, видно, совсем не придет». Он кое-что слышал о советской власти, и подслушанная фраза заставила его задуматься. Санану же было не до мыслей; он с нетерпением ждал, что скажет ему Тастак-бай.

Наверное, долго бы пришлось ему ждать, если бы незнакомец не заметил ребят и не прикрикнул:

— Что вы рты разинули?

— Сам Гордей, — успел шепнуть Санану его спутник, и оба вскочили на ноги.

— Это я их звал, — обернулся Тастак-бай и добавил:

— Ты, Торспак, иди с этим вором на работу, пусть вчерашнюю булку отработает. Если хорошо будет работать — останется до конца сенокоса. А ты, старуха, — обратился он к жене, — верни ему булку, все равно после его грязных рук никто есть не будет.

Так Санан оказался батраком Тастак-бая.

5

Однажды вечером Санан и Торспак, прополов ячмень, сидели на берегу Мрас-су. Солнце уже скрывалось за потемневшим хребтом и чуть золотило спокойное зеркало реки.

— Мрас-су совсем высохла, — сказал Санан. — Как озеро стала, совсем не течет. Если б не рыба, не шелохнулась бы, как стекло блестела бы.

— Это хариусы мошек ловят, — нехотя отозвался Торспак.

— А почему мошки собираются обязательно там, где солнечный луч идет? — продолжал Санан.

— Они везде собираются, только их не видно. А в солнечном луче видно.

Торспак отвернулся и стал насвистывать какую-то невеселую песню.

Но Санан словно не заметил настроения товарища.

— Эта птичка, — показал он пальцем, — летая говорит: «У перепелки пятеро птенцов, а у меня только один». Когда падает вниз кричит: «Умру! Умру!», а когда, испугавшись смерти, полетит вверх, отказывается: «Нет, нет, нет, — души жалко, души жалко».

Торспак не ответил. Замолчал и Санан. Глядя на птиц, он задумался. «Вам хорошо: жилья не надо, пища готовая, одежда тоже, — никакой нужды нет. Как не жалеть, что детей мало. Вам их вырастить не трудно. Тастак-бай тоже жалеет, что мало детей… Девочки нужны, — говорит. Ему детей тоже легко вырастить». Мальчик вспомнил, как обрадовался его отец, когда умерло сразу трое ребят. «Чем по одному умирать с голоду, лучше уж троим сразу умереть, — утешал он мать, — а одного как-нибудь вырастим. Станем на охоту вместе ходить».

Словно угадав его мысли, Торспак неожиданно заговорил:

— Нет, так жить нельзя. Уеду в Мыски.

Сказал и, сразу поднявшись, пошел.

Санан тоже поднялся. Сначала он было отстал от товарища, но скоро догнал его, схватил за руку и остановил.

— Что? — почти испуганно спросил тот.

— Возьми меня с собой в Мыски. А?

Торспак на миг задумался, затем негромко, но радостно спросил:

— Если плохо будет, не станешь меня винить?

— Нет, хуже не будет.

— Тогда будь товарищем.

— Самым хорошим товарищем. Как два брата.

— Тогда пойдем. Завтра поговорим, как это сделать.

— А сегодня?

— Лучше завтра.

— Эй, скорее! — кричал кто-то с горы, и два заговорщика, прекратив разговор, побежали по узкой тропинке к яркому костру.

В костре полыхали кедровые сучья. Погода стояла тихая, безветренная, но пламя бешено бросалось из стороны в сторону.