— Жадную собаку всегда полезно побить, — весело отозвался хозяин и неожиданно выбежал на улицу. Санан с Максимом удивленно переглянулись. Но через минуту Самюк уже вернулся с котелком в руках. В избе запахло лапшой.

А еще через минуту появилась женщина в холщевом шабуре. Рядом с мужем она казалась высокой и солидной. Женщина несла деревянные чашки и ложки, сделанные, видимо, тоже самим хозяином.

За ужином Чабыс-Самюк предложил юношам остаться у него до лета.

— На меня работать не заставлю. Через неделю пойдем на охоту. Оружие и припасы дам, провизию тоже дам. Если охота будет удачной, вернете то, что получили. Я не Карам-бай, чтобы скупиться, и не Тастак-бай, чтобы барыши брать.

Санану и Максиму предложение понравилось. И уже на следующее утро хозяин и гости стали готовиться к промыслу.

А когда все было готово, устроили маленький охотничий пир.

На столе появился туесок с самогонкой. Охотники сидели, как полагается на промысле, — кто где хочет: у печки, у стола, у порога.

Хозяйка подносила самогонку каждому большой деревянной чашкой и тихо пела.

Хозяин, выпив, подмигнул молодым приятелям.

— Вы жили у богатых. Наверно, привыкли хлеб есть. А у нас, — вот беда, — его не стряпают. Толканом закусываем. И на охоту толкан берем.

— Это верно, что мы богато жили, — подхватил шутку Максим. — Хлеба много видели. Только есть было некогда.

Санан от души смеялся. Он был счастлив. Никогда до сих пор не сидел он в большой компании, как равный со всеми.

4

Максим и Санан — дети, внуки и правнуки охотников, конечно, умели и стрелять и находить зверя. Но настоящей промысловой охоты они не знали, и для них было большим счастьем, что они пошли с Чабыс-Самюком — одним из лучших звероловов долины Мрас-су. «Где зверь — там он, где он — там зверь», — говорили про него. Казалось, соболи и белки сами выходили ему навстречу.

Охота была удачной, и три друга возвращались домой с хорошей добычей. Санан всю дорогу не сводил глаз с драгоценных шкурок. Он думал, как пойдет в лавку со своей собственной пушниной, как выберет себе новый шабур, рубашку, высокие сапоги. Первый раз в жизни он будет одет по-человечески и будет есть столько, сколько захочет. Первый раз в жизни!

Свой труд, свои деньги, своя одежда, свой хлеб!

А главное — он понял, что сможет жить, не работая на бая.

И всем этим юноша был обязан маленькому, невзрачному Самюку. Маленький, а какой охотник, какой товарищ!

«С человеком сам будешь человеком» — говорили старики. Правильно говорили. Но есть такие люди, как Тастак-бай и Карам-бай. С ними человеком не станешь. С ними, как родился, глядя вниз, так и умрешь, не взглянув вверх. На свете и звери разные и люди разные. Но почему так?

Сейчас над этим вопросом Санан долго не задумывался.

Перед ним на нартах лежали соболи и белки — дорогие, мягкие меха, которые, казалось ему, открывали перед ним дорогу в другую жизнь, дорогу к счастью, к знаниям, к свободе.

У Максима своя дума: продать свою долю пушнины, одеться и пойти искать Аксинью.

А Чабыс-Самюк просто был рад, что помог сиротам. «До седых волос для себя жил, — думал он, — а богатым не стал. Бедным начал, бедным и остаюсь». На пушнину он даже не смотрел. Зато всю дорогу любовался счастливыми лицами своих молодых друзей. Глядя на них, старый охотник, чувствовал себя тоже счастливым и молодым.

До дома оставался всего день пути. Погода стояла мягкая, безветренная. Ночью выпал снег и идти было легко. Лыжи и нарты скользили сами собой. Тихо и пусто в эту пору в тайге.

И вдруг между пихтами показалась чья-то фигура. Это была первая встреча с человеком за все время промысла.

Охотники присмотрелись.

— Муколай! — радостно крикнул Сакан и хотел броситься на шею старого друга. Но остановился, заметив странное выражение его лица.

Муколай ничего не говорил, не улыбался, как всегда.

Он молча сел на пень, вынул из кармана знакомый Санану нанчык[27] и протянул охотникам. Те, тоже молча, закурили и уселись на своих нартах.

— Какие новости, Муколай? — спросил Чабыс-Самюк.

— К вам навстречу пошел, — начал он, не поднимая глаз. — Плохие новости. Санана и Максима арестовать хотят, с ружьями ждут.

— Кто? — испуганно вскрикнул Самюк и уронил трубку в снег. Лицо Максима сразу почернело. И только Санан не удивился, словно ждал этого.

— Из волости приехали, — продолжал Муколай.

Максим, не слушая, заговорил ни к кому не обращаясь:

— За какие грехи нас мучают? Кажется, никого не убивали, не воровали.

— В улус не заходите.

— Почему не заходить? Мы не разбойники, не бандиты…

— Не заходите. Плохие слухи ходят.

Максим соскочил с нарты, поднял оглоблю и двинулся на невидимого врага. Муколай загородил ему дорогу.

— Не пущу, Максим. Сердись не сердись.

— Ребята, — заговорил, наконец, и Чабыс-Самюк. — В улус в самом деле заходить не стоит. Пушнину я спрячу, придет время — возьмете. А пока идите назад в тайгу, в нашу избушку. Я потом приду, провожу вас к старику Корнею. Он мне родственник. У него вам хорошо будет. Служащие из волости к нему не пойдут: далеко. А если вздумают пойти, я к вам раньше попаду: для — них дневной переход, а я за полдня добегу.