Тяжело было старику. Очень тяжело. И каждый день пел он о мальчике. Как утренняя заря загорелась мысль усыновить Санана. И вот его нет.

В душе Ак-Сагал обвинял жену. Она не думает о завтрашнем дне, а прошлое легко забывает. Какое хорошее сердце было у мальчика, какая умная голова! Лучше взрослого рассуждал.

На своем веку старик немало видел и немало слышал. Но к словам мальчика он охотно прислушивался. Зими — друг бедного человека, научил его многому. Он рассказал ему о Ленине, и старик, вспоминая Санана, вспоминал и Ленина. И все чаще это имя звучало в его песнях.

Но время стояло горячее. На улицах пусто: все спешат в поле. В другое время Ак-Сагал останавливал бы каждого прохожего и расспрашивал о мальчике. Сам бы пошел по улусам. А сейчас нельзя: хлеб уже созрел. Не вернутся годы, когда мог он работать не уставая, от темна до темна. А этой осенью на уборку одного только когра[21] вместе с женой потерял пять дней. На втором, где давно созрел ячмень, зерно начало осыпаться.

И на работе Ак-Сагал думал только о Санане.

Закончив первый когра, старики с трудом перебрались, на второй. Но, подойдя к нему, онемели: кто-то выжал весь ячмень, а кобу[22] развешал на жердях. Пошли к третьему — то же самое.

Кто жал? Кобу висят аккуратно; колоски подобраны в одну кучу.

Всю ночь караулили старики, чтобы поймать вора. Караулили и следующий день. Но никто не пришел.

Осень в этом году выдалась особенно ясная. Небо висело голубое, солнце жгло по-летнему. Пора молотить.

Березы, одетые в золото, беззвучно приветствовали старого кайчи[23] и его жену. Местами вершины деревьев сходились, и тогда они казались чудесными золотыми воротами, ведущими куда-то далеко-далеко, к счастью.

Старики шли молча, слушая, как под ногами шуршат сухие листья, как из-под них выбегают мыши и бурундуки.

Пальцы старика кайчи сами тянулись к струнам кай-комуса, но его не было. И он пел про себя.

Чем дальше уходили старики в палаты тайги, тем явственнее становились крики птиц, плеск сытой осенней рыбы в реке.

Ак-Сагал прислушивался к знакомым таежным звукам, похожим на музыку. Ах, если бы у него были крылья, чтобы подняться и полететь, как эти соколы.

Но вот старый кайчи насторожился. В привычные звуки врывалось что-то незнакомое. Нет, очень знакомое. Впереди кто-то молотит. Но кто? В этом логу только его пашня. Больше ни у кого нет.

— Кто молотит на нашем когра? — с тревогой спросила и Алена.

— Тише! — шепнул Ак-Сагал и начал подкрадываться, как охотник к добыче.

Старуха последовала за ним. Но и сейчас к их удивлению на пашне никого не оказалось. А ячмень был обмолочен, зерно по-хозяйски собрано и накрыто берестой.

— Видно, жалеючи нас, хозяин горы нам помогает, — заметила Алена.

Ак-Сагал не ответил. Он заметил на току карандаш и тихо, счастливо улыбнулся. Карандаш был знакомый.

Часть вторая

ЮНОСТЬ

1

— Тяжелые годы, жена, тяжелые годы!

— Лучше торговли ничего не вижу.

Тастак-бай и Таня разговаривали, сидя на полу, у раскаленной железной печурки.

— Вот сколько сразу забот!

Раньше у Тастак-бая их никогда не было. Если и была, так одна: как бы всю жизнь прожить без забот. И вот они пришли. Нависли над головой, как грозные тучи над таежными падями.

Таня его уговоривает:

— Чего ты беспокоишься? Советская власть тебя не тронула. Живем как будто ничего. И батраков можно держать и торговать можно.

Все это так. Но кто его знает, как она еще обернется, эта торговля. А главное — прошлое. Почти три года прошло с того дня, как расстреляли Гордея и все-таки смертельный страх, как ядовитая змея, нет-нет да и ужалит сердце Тастак-бая. Погда-паш, конечно, не выдаст. Другие сами немного знают. Ну, бывал у него Гордей, заезжал. А что мог сделать Тастак-бай? Не гнать же бандита со двора, когда он с оружием! Тастак-бай и красных хорошо принимал и ни с кем теперь не ссорится. И если б не этот мальчишка Санан, выкормыш Зимина…

Одно утешает Тастак-бая. Люди говорят, что едет в родные места Сергей — сын младшего брата отца. И еще говорят, что будет он главой волости. Большим человеком будет.

Но что делать сейчас?

Когда Тастак-бай вспоминал Санана, ему всегда становилось не по себе. Так и сейчас. Он вздрогнул и подвинулся ближе к горячей печурке.

— Неужели мерзнешь? И так жарко в комнате, — засмеялась Таня.

Но Тастак-бай ее не слушал. Перед его глазами неотступно стоял мальчишка, привязанный к столбу, теперь выросший в крепкого, самолюбивого парня. До чего дожил Тастак-бай! Можно ли было когда-нибудь подумать, что он, один из богатейших людей долины Мрас-су, будет бояться своего бывшего батрака? И что он, Тастак-бай, может с ним сделать? Убить? Опасно. Приручить, как Погда-паша? Невозможно. А так жить нельзя. Сердце подсказывает: встанет Санан поперек дороги. Интересно бы знать, что сейчас делает этот змееныш?

Вниз по березовому логу спускались три воза с сеном.

Дорога блестела, как зеркале, и сани катились легко, подталкивая лошадей.