Читаем В дни Бородина полностью

Четыреста шестьдесят седьмой день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

В эту ночь мне опять снилась всякая чушь, как в тот первый раз, перед тем как я стал Богом Войны. В моей голове опять был митинг за все хорошее против всего плохого, и расшалившиеся мысли грозили то ли шведам, то ли Князю Тьмы, то ли коллективной «англичанке», которая только и делает что гадит. К тому же одни из этих мыслей были на русском, хотя и несколько архаичном, языке, другие же изъяснялись на чистой французской мове… И уже просыпаясь, я догадался, что происходит. Это же Мобилизация, то есть Призыв. Доигрался… Это до находящихся у меня в Тридесятом царстве русских и французских солдат и офицеров наконец дошел трубный глас, возвещающий им благую весть, что поблизости находится настоящий великий полководец, который поведет их в походы, прославит их имена и прочая, прочая, прочая.

А русских солдат вдобавок обуревало желание сплотиться вокруг меня, выставив штыки по фронту, потому что они видят во мне защитника земли русской, от самого своего возникновения находившейся в конце фронтов. Казалось, только вчера мы отражали безумное аварское нашествие на земли антов, скакали в степи кони, жарким пламенем горели мирные веси поселян. И, самое главное, под ярким солнцем, на фоне клубов дыма, трепетало наше священное алое знамя, под которое потом волей или неволей вставали славяне, булгары и даже заносчивые и гордые офицеры византийского флота, опускаясь на одно колено, приносили присягу на Верность. С тех пор прошло больше тысячи лет, а кони по-прежнему скачут и селения по-прежнему горят… Так было, так есть и так будет.

Всегда будут существовать орды захватчиков, желающие себе наших богатств, наших женщин, наших пашен и нефтяных месторождений, и всегда будут защитники земли русской, которые встают на их пути. А защитникам нужен вождь, этакий коллективный Суворов, Кутузов, Скобелев, Буденный или Жуков, чтобы повести их за собой на врага… Кстати, я приказал без скидок на чины повесить всех французских солдат и офицеров, которые принимали участие в разграблении и поджоге Колоцкого монастыря. Так они теперь там и висят в назидание остальным, кто еще, может быть, сумел ускользнуть от наших нежных объятий. Война теперь пошла по-другому, и поджигателей, насильников, грабителей и мародеров на ней будут вешать неукоснительно. Это моя земля и мой народ; и любого, кто их обидит, ждет справедливое возмездие.

Но отвлечемся от абстрактного. Поняв, что меня ждет нечто, сравнимое только с моим первым днем в божественной должности, я быстренько умылся, оделся по форме и, затянув портупею с мечом и пистолетом, вышел на крыльцо Башни Силы. Знаменная группа во главе с Агнией тут как тут, священный алый шелк освящает своим сиянием волнующееся море голов. Следом за мной на крыльцо выходит Елизавета Дмитриевна, одетая не в пышный наряд знатной дамы, а в свою штурм-капитанскую форму, а уже следом за ней – рослая кормилица и в то же время нянька несет на руках его полугодовалое высочество Сергея Сергеевича Младшего. Только я знаю, сколько волевых усилий моя супруга приложила к тому, чтобы после беременности и родов войти в свои прежние берега, но зато теперь видно, что это ей вполне удалось. При нашем появлении площадь разражается торжествующими приветственными воплями, будто к толпе фанатов вышла долгожданная поп-звезда.

Сначала, после первого беглого взгляда, мне показалось, что я до трусов раздел и Бонапарта и Александра, но сейчас вижу, что дело совсем не так плохо. Во-первых – из Старой и Молодой гвардии ко мне перешли только самые лучшие, идеалисты, которые еще несли в своих сердцах идеалы свободы, равенства и братства. Элита элит (впрочем, уже не нужная Франции, за исключением судьбы пушечного мяса), они кричали мне «Вива ле Имперор!», имея в виду идеал справедливого социального устройства, который я тоже несу вместе с собой в мир. Их так мало, что от их ухода армия Бонапарта совсем не ослабеет. Во-вторых – они и так бы погибли в ближайших боях, и беру я их к себе если не с радостью, то с чувством глубокого морального удовлетворения.