Читаем В блаженном угаре полностью

— Нет, не хватит! — Я колочу его по груди. — Я еще не все сказала. Спрашивается, почему старый кобель до молодых сук охоч? Потому что с ними этот слюнявый старикашка может вести беседы, которые его возбуждают… Прости, дорогая, сейчас-сейчас… только раздвину твои пухленькие складочки.

Его лицо делается каменным.

— Милостивый боже, Рут, я не употребляю подобных слов.

— Никогда?

— Никогда.

Я набираю в грудь побольше воздуха, Пи Джей похлопывает меня по руке:

— Продолжай.

— Это все.

— Неправда, ты хотела сказать что-то еще.

— Нет, не хотела. Говорю же: это все.

Но он прав. У меня на языке вертелось еще словечко… очень смачное: твою… мм… е… мм… баль… ню. Даже про себя произношу его шепотом, почти не дыша и запинаясь. Мне почему-то не хочется, чтобы оно прозвучало здесь, это слово… которое я случайно подслушала у одного профессора — в аудитории, разумеется, сидели только парни. Нет, я не могу заставить себя произнести его вслух.

Пи Джей с легкой опаской трогает меня за плечо:

— Ну что же ты, Рут? Я разочарован.

— Знаю. Но я подумала… вдруг ты сбежишь, если я выдам тебе что-нибудь еще?

— На твоем месте я все же рискнул бы.

— Тогда я сейчас сяду на тебя верхом. На всякий случай.

Сказано — сделано. Усаживаюсь ему на грудь и, обтерев эту потную физиономию, начинаю дергать за щеки. Хорошо было бы к его члену привязать веревочку и повести так на прогулку, на поводке. Не-е-е-ет. Слишком примитивно. И не смешно. А смешно то, что я не в состоянии придумать что-нибудь стоящее, чтобы за все, за все ему отплатить… Надо же, даже не охнет, полное спокойствие, хотя я сильно растягиваю его щеки… тяну то к ушам, то к носу. Наконец, меня осенило:

— Придумала!

— Это ты о чем?

— Я знаю, что с тобой нужно сделать, старичок. — Пальцами зачесываю его волосы назад. — Не двигаться! Лежать!

Гениальная мысль, черт возьми! Мои руки чуть-чуть дрожат, когда я упираюсь в его грудь, чтобы встать. В спальне отыскиваю свою косметичку и подходящие шмотки… Я просто сгораю от нетерпения…

Мужчины не обращают внимания на свою кожу, поэтому у них всегда полно торчащих в неподходящем месте волосков: на носу, в бровях, да мало ли где еще. С них и начнем. Дергаю, Пи Джей громко охает. Я показываю ему, какие они толстые и черные, но никакого впечатления, он не желает рассматривать мои трофеи. Тональный крем хорошо ложится на его кожу, она кажется более гладкой. Жаль, у меня нет простой пудры, только компактная, не мешало бы припудрить ему шею, вся блестит от пота. Он периодически тяжко вздыхает, обычно все очень нервничают, когда их красят, а ты точно впадаешь в транс и никак уже не можешь остановиться, еще немножко… и еще здесь. Меня всему этому научила одна визажистка, но когда она надо мной корпела, что-то подрисовывала, нависнув над моим плечом, я просто млела от удовольствия.

Пи Джей изредка отпускает мрачные шуточки: солнечный свет из окна бьет ему по глазам, слепит. Он все порывается встать и пойти посмотреться. Но я его не пускаю, я хочу, чтобы эффект был полным, на все сто, и заставляю его надеть пурпурный вязаный топик Ивонны и мамину сборчатую юбку из батика. Топик растягивается на нем вширь, задравшись намного выше пупка. А что, очень клево, когда вот так, все мускулы в обтяжку… действительно было бы неплохо, если бы эти городские пижоны, и в Сиднее, и на нью-йоркской Пятой авеню, ходили в соблазнительных легких юбочках и в коротких топиках.

— А ты классно смотришься, жутко сексуально.

— Тебе еще не надоело?

— Нет, погоди, я хочу, чтобы ты сам на себя полюбовался.

Он послушно протягивает мне руку, и я веду его к зеркалу. «Нет-нет, я страшно волнуюсь, хи-хи-хи», ага, тоже вошел во вкус. На женщину он, честно говоря, похож не очень, скорее на стареющего трансвестита. Мы вместе смотрим на его отражение в зеркале. Совсем забыла про помаду, без нее никак нельзя. Но у меня под рукой только тени для глаз. Мажу ему губы медным цветом. Пи Джей строит мне в зеркале кокетливые гримасы. Я глажу его по щеке и нежно бормочу:

— Посмотри, твоя ровесница, и тоже, наверное, любит пошутить… в твоей норке как в кратере вулкана…

Он набрасывается на меня и целует-целует мое лицо, лаская кожу языком.

— Ну ты, старая лесбиянка, не смей меня лизать. Какая ты приставучая, фу, тебе еще не надоело?

Он грубо стискивает меня в объятьях и целует взасос, то втягивая мои губы, то резко их отпуская.

— Ты чертовка, Рут, ну давай же… — Он продолжает терзать меня поцелуями.

— О-ой. — Я вытираю губы, к ним больно прикоснуться. — Нет уж, давай себе сам, больше тебе рассчитывать не на кого.

Я отхожу и с обиженным видом бреду к диванчику. Он бредет за мной следом, к креслу, плюхается, потом игриво раскачивает ступней мою ногу.

— Я тоже был когда-то молод и недурен собой, уверен, что произвел бы на тебя впечатление.

— Меня тогда еще не было на свете, — напоминаю я.